Государственный переворот в России 1861 года
Реформы и их влияние
Рубрика 'Россия на распутье'
«1. Помещикам сохраняется право собственности на всю землю, но крестьянам оставляется их усадебная оседлость, которую они в течение определенного времени приобретают в свою собственность посредством выкупа; сверх того предоставляется в пользование крестьян надлежащее, по местным удобствам, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиками, количество земли, за которое они платят оброк или отбывают работу помещику.
2. Крестьяне должны быть распределены на сельские общества, помещикам же предоставляется вотчинная полиция.
3. При устройстве будущих отношений помещиков и крестьян должна быть надлежащим образом обеспечена исправная уплата государственных и земских податей и денежных сборов» '.
Таковы «главные основания» реформы помещичьей деревни, которые должны были обсуждаться в дворянских губернских комитетах. Эти «главные основания» давали широкую возможность для толкования и высказаны в форме, напоминающей инвентарные правила. Признание за помещиками земельной собственности и сохранение экономических условий, которые существовали при крепостном праве, вполне должны были их устроить. А сохранение за помещиками полицейской власти практически обеспечивало их возможность распоряжаться крестьянами в привычных для владельцев формах, также своевольно.
Как в доме повешенного не говорят о веревке, так и в рескрипте ничего не сказано об отмене крепостного права, хотя подразумевалось, иначе зачем было подтверждать право собственности помещиков на землю при умолчании о праве собственности крестьян? Если же отвлечься от того, что подразумевалось, то и тогда рескрипт был шагом вперед по сравнению с инвентарными правилами, так как в нем речь шла о выкупе усадьбы. Новелла о выкупе усадьбы отрицала «остзейский» вариант освобождения, ибо исключала сгон крестьян с помещичьей земли, не говоря уже о туманно сформулированном пользовании крестьянами землей.
«Дополнительное отношение» от 21 ноября 1857 г. недвусмысленно разъясняло, что сердцевиной «улучшения быта помещичьих крестьян» и является отмена крепостного права 2. Именно сочетание этих двух документов, второй из которых конкретизировал общие и довольно туманные положения первого, сделало необратимым приступ к отмене крепостного права по всей империи, а их опубликование выпустило джинна из бутылки: подготовка реформы была легализована, ее необходимость гласно подтверждена.
read comments (0)
В Петербург приехал Назимов и потребовал инструкций: ведь он же выполнил поручения императора и ему просто «неприлично» возвратиться в Вильну без его дальнейших указаний. Александр приказал форсировать рассмотрение вопроса и определил для этого срок в восемь дней. 2 ноября Комитет обсуждает материалы, присланные Назимовым, и поручает Ланскому и Муравьеву при участии Назимова выработать предложения по этому вопросу, не преминув подчеркнуть сугубо региональный характер его решения. Через шесть дней Ланской и Муравьев представили свои соображения в Комитет, озаглавив их «Общие начала для устройства быта крестьян». Этот документ, состоявший из 22 пунктов, был составлен Левшиным и двумя сотрудниками Министерства в рекордно короткий двухсуточный срок. В «Общих началах» прокламировалась неприкосновенность помещичьей собственности на землю, постепенное, в течение 8—12 лет, уничтожение крепостной зависимости крестьян при условии, что они приобретают в собственность за выкуп свою усадьбу. Крестьяне постоянно пользуются полевой землей за особую плату или работы. Качество земли в расчет не принималось, размер повинностей за нее не указывался.
Все эти условия, как видим, прямо заимствованы из доклада Ланского от 26 июля 1857 г., не рассмотренного Комитетом. Кроме «Общих начал» на трех заседаниях Комитета — 9, 16 и 18 ноября — обсуждались также записки «О составе губернских комитетов и центральной комиссии» и «О занятиях губернских комитетов и центральной комиссии», в которых определялось, что губернские предводители дворянства являются председателями предполагаемых комитетов, в которые входят по одному депутату от каждого уезда и два назначенные губернатором помещика. В центральную комиссию, предусмотренную только для так называемых западных губерний империи, должны были включаться от каждого губернского комитета два выборных депутата: один назначенный генерал-губернатором помещик и один член от Министерства внутренних дел. Как комитеты, так и комиссия подчинялись местной администрации и могли ею быть закрыты.
Секретный комитет решил, что необходимо удовлетворить просьбу Назимова и дать ему официальные инструкции, оформив их в виде рескрипта. Содержание же его должно было быть куда менее определенно, чем предложения министров Ланского и Муравьева. Предлагалось кроме краткого рескрипта царя Назимову еще «Дополнительное отношение к высочайшему рескрипту» от министра внутренних дел, которое бы разъясняло и конкретизировало общие положения рескрипта, но не имело его обязательной силы. Проекты рескрипта и «Отношения» были разработаны и зафиксированы в журнале Комитета, который был подписан 20 ноября Александром II. Его резолюция снимала упорно отстаиваемую Комитетом сепаратность разработанных документов и открывала возможность для распространения их действия на всю империю. Комитет признал полезность опубликования рескрипта в «Журнале Министерства внутренних дел», чтобы «успокоить дворянство внутренних губерний»: рескрипт дан генерал-губернатору определенных губерний. Ланской же хотел опубликовать и текст «Отношения». Он обратился к Александру II за разрешением конфиденциально сообщить губернаторам и предводителям дворянства губерний его текст и такое разрешение получил, о чем сообщил на заседании Секретного комитета, который автоматически решил и это «Отношение» опубликовать вместе с рескриптом. Ланской немедленно отдал распоряжение чиновнику министерства П. И. Мельникову (это был известный писатель А. Печерский) отпечатать достаточное количество экземпляров. В ночь с 23 на 24 ноября 75 экземпляров рескрипта и «Отношения» министра внутренних дел были отправлены на Николаевскую железную дорогу для рассылки. Когда Секретный комитет понял свою оплошность и хотел «помедлить» с выполнением своего решения, как говорится, «поезд уже ушел».
О чем же говорилось в рескрипте царя Назимову от 20 ноября 1857 г.? Документ был составлен виртуозно: его преамбула спокойно повествует о том, что «в губерниях Ковенской, Виленской и Гродненской были учреждены особые комитеты из представителей дворянства и других помещиков для рассмотрения существующих там инвентарных правил». Этот «запев» был обращен не столько к помещикам названных губерний (они прекрасно знали о существовании инвентарных комитетов), сколько к владельцам в тех губерниях, на которые инвентарные правила не распространялись, и следовательно, им не о чем было беспокоиться. С другой стороны, упоминание об инвентарных комитетах указывало на то, что «благие намерения, изъявленные сими комитетами», идут в русле урегулирования отношений между крестьянами и помещиками. Но не далее того, ибо суть «благих намерений», соответствующая, как утверждал царь, его «видам и желаниям», не раскрывалась, что должно было успокоить и местных помещиков. Рескрипт приводил, наконец, совсем успокаивающую фразу о том, что «предложения комитетов могут быть приведены в действительное исполнение, но не иначе как постепенно, дабы не нарушить существующего ныне хозяйственного устройства помещичьих имений». Итак, вырабатывая проекты по урегулированию отношений между крестьянами и помещиками, комитеты должны были исходить из установки о том, что речь идет не о единовременном акте ломки сложившегося «хозяйственного устройства», а о постепенном его преобразовании.
На своих заседаниях 14 и 17 августа 1857 г. Комитет принял такой план реформы, который практически саботировал ее реализацию. Комитет, как и его предшественники николаевского времени, пришел к заключению, что общее освобождение крестьян опасно для государства, поэтому для преобразований необходимы три этапа: «приуготовительный», когда проводится политика смягчения крепостного права, «переходный период», когда крестьяне получат личную свободу, но будут закреплены за землей, и «окончательный», когда крестьяне станут полностью свободными. Все это оговаривалось успокоительными словами, что «дело общего освобождения не будет упущено из вида правительства; оно будет готовиться к этому делу, будет собирать сведения, будет обрабатывать материалы, одним словом, будет идти постепенно и осторожно, как указано Вашим Императорским Величеством». Наблюдая эти действия, Левшин весьма трезво их оценил как попытку растянуть на полстолетия только подготовку к реформе. «Нить длинная,— писал он,— особенно для того, кто знает, с какою целью полагали ее тянуть» 2.
Характерно, что эту профанацию реформы Александр II без возражений принял, поскольку не только подписал журнал от 18 августа, в котором был зафиксирован план, но и выразил благодарность Комитету. Казалось, круг замкнулся. Но даже чудовищная авторитарность самодержавной системы не ограждена от неожиданных воздействий ведомственных и личностных влияний, своеобразного бюрократического плюрализма. Под давлением Назимова инвентарные комитеты Виленской, Гродненской и Ковенской губерний, организованные для проведения явно запоздавшей николаевско-бибиковскои инвентарной реформы, принимают решение не заниматься вопросами регулирования отношений помещиков и крестьян, к чему они были призваны, а соглашаются безвозмездно освободить крестьян, оставив помещикам всю землю и недвижимое имущество крепостных. Это решение, сопроводив своим заключением, Назимов отправляет 26 сентября 1857 г. министру внутренних дел. Ланской 10 октября докладывает о нем царю, предлагая создать местные комитеты для освобождения крестьян, но оставить за Секретным комитетом разработку «основных начал» этого освобождения. Александр II соглашается с ним и передает дело в Комитет, что вновь грозит затяжкой в его решении. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.
Великий князь был человеком незаурядным, хотя вся его жизнь с малых лет стала воплощением властного плана отца сделать из него вождя русского флота. Когда он едва достиг четырехлетнего возраста, Николай I назначил его генерал-адмиралом и шефом гвардейского экипажа. Соответственно этому назначению его обучали морскому делу, языкам, истории, статистике и законоведению, ему преподавал М. А. Корф, который лично от Николая I получил инструкцию «долго не останавливаться на отвлеченных предметах», ибо «лучшая теория права — добрая нравственность», основанная на христианстве. Восьми лет от роду великий князь в чине мичмана совершил первое морское плавание на военном корабле «Геркулес», а в 17 лет уже был командиром брига «Улисс» и прошел на нем от Архангельска до Кронштадта. Это была репетиция его первой морской экспедиции вдоль берегов Европы, а в 20 лет он в чине капитана 1-го ранга командовал фрегатом «Паллада», совершившим две морские экспедиции — в 1847 и 1848 гг. Качества настоящего моряка в нем воспитывал знаменитый мореплаватель и ученый-географ Ф. П. Литке, имя которого носят корабли и советского флота. Константин Николаевич оказался необыкновенно способным учеником и из этой школы вышел человеком широкого кругозора, сильного и критического ума. Он гораздо раньше брата понял необходимость отмены крепостного права, расценив инвентарную реформу как подготовку отмены крепостного права. В следующем, оттепельном году Константин Николаевич уже был известен прогрессивной России как стойкий сторонник отмены крепостного права.
Огромный общественный резонанс его приказа при вступлении в управление Морским министерством, в котором он объявил войну официальной отчетной лжи и «припискам», как мы бы сейчас сказали, был вполне заслуженным, так как этот приказ и публикации «Морского сборника», который под эгидой великого князя превратился из рутинного ведомственного издания в живой орган, обсуждавший жгучие общественные вопросы, придали импульс гласности, оживили летаргически усыпленную Николаем I русскую публицистику. Недаром Н. Г. Чернышевский охотно сотрудничал с «Морским сборником».
Поскольку Константин Николаевич был человеком решительных действий, его уверенность в государственной необходимости отмены крепостного права реализовы-валась в создании ведомственного комитета по разработке вопроса об освобождении охтенских крестьян, приписанных к Петербургскому адмиралтейству. Это было действие, подобное инициативе Елены Павловны, с той только разницей, что в данном случае речь шла не о личной собственности великого князя. Во всяком случае, племянник и тетка составили тот тандем в императорской фамилии, который своим авторитетом яростно толкал сопротивляющийся воз реформы, увязший в липкой трясине бездействия Комитета.
Побывав за границей и увидев мощные флоты Англии и Франции, Константин Николаевич писал князю А. И. Барятинскому: «Я теперь не что иное, как генерал-адмирал без флота... ибо у нас нет флота». Но он видит"глубинную первопричину этого состояния, преодоление которого требует «скорейшего решения» других важных жизненных вопросов «внутренней администрации нашей, а именно: о крепостном праве, о раскольниках, о крайней необходимости устроить судопроизводство и полицию нашу так, чтобы народ находил где-нибудь суд и расправу... в то же время необходимо изыскать новые, и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами, ибо мы не можем далее себя обманывать и должны сказать, что мы слабее и беднее первостепенных держав и что притом беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации». И далее автор письма призывает «отбросить всякое личное славолюбие и сказать, что наша жизнь должна пройти в скромном, неблестящем труде... в работе для будущего... Посему не о морских победах и не о завоеваниях на Кавказе и сопредельных странах следует думать...» [. Этот широкий взгляд на состояние страны был, конечно, прямо противоположен позиции большинства членов Комитета, поэтому великий князь не смог с ходу преодолеть его инерцию — сдвинуть с консервативных позиций.
Эта записка как официальный документ Министерства внутренних дел была представлена в Секретный комитет, но там не обсуждалась, так как она все же содержала план конкретных действий, тогда как Комитет стремился растянуть как можно дольше разговоры о реформе.
Между тем царь, уехавший на летний отдых в Кис-синген, в Вильне встретился с генерал-губернатором Назимовым, который подтвердил готовность дворянства вверенных ему северо-западных губерний откликнуться на желание государя, выступить с инициативой отказа от крепостного права. Получив такое обещание, царь уже более сочувственно вел беседы с Еленой Павловной, отдыхавшей также в Киссингене, о ее планах освобождения крестьян и даже вытребовал себе материалы «приуготовительной комиссии» с отзывом Ланского. К тому же ему была доложена записка прусского барона экономиста Августа Гакстгаузена, который в 1843 г. посетил Россию и серьезно изучал ее аграрный строй. Гакстгаузен в своей записке убеждал царя в необходимости отмены крепостного права, что также подхлестнуло решимость Александра II.
Он наложил резолюцию на доклад Орлова от 21 июня, сопровождавший присланные царю материалы Комитета, в которой требовал от Секретного комитета принятия конкретных решений по крестьянскому делу, «не откладывая оного под разными предлогами в долгий ящик». «Гакстгаузен,— писал император,— отгадал мое главное опасение, чтобы дело не началось само собою снизу» 1. Чтобы подстегнуть лениво действовавший Комитет, Александр II включил в него великого князя Константина Николаевича.
На первом же заседании Комитета, которое проходило в кабинете царя, он прежде всего подчеркнул секретный характер его деятельности и высказал мнение, что «крепостное сословие почти отжило свой век». Это «почти» не было случайным. Оно было не уловкой, которая должна была показать членам Комитета, что царь не собирается давить на них авторитетом своего мнения, а отражением состояния неуверенности царя, что подтверждается его вопросом: «Следует ли приступить теперь к каким-либо мерам для освобождения крепостных людей?» 1 Прямого ответа на этот вопрос царь не получил, зато его установка на секретность подверглась косвенной критике, так как члены Комитета, обеспокоенные состоянием и помещиков, и крестьян, ожидавших перемен, хотели снять социальную напряженность общества испытанным средством царского указа о легализации его деятельности.
На первый взгляд эта позиция большинства Комитета может показаться весьма радикальной, так как она отстаивала идею гласности и сделала бы необратимой саму постановку вопроса о преобразованиях; но то трогательное единство, которое вдруг высказали такие разные люди, как Орлов и Ланской, Ростовцев и Адлерберг, позволяет подозревать, что члены Комитета все же хотели переложить всю ответственность инициативы на царя, в то время как тот еще к такому поступку не был готов. И действительно, царь не подписал предполагаемого указа. Тогда-то, уже в конце февраля 1857 г., Комитет выделил из своего состава «приуготовительную комиссию», которая должна была изучить законодательство по крестьянскому вопросу и различные записки об отмене крепостного права.
После двухмесячного изучения этих материалов комиссия не смогла выработать общего решения, и трое из ее четырех членов представили в Комитет свои соображения. Гагарин решительно поддерживал «остзейский» вариант отмены крепостного права, т. е., по сути дела, предлагал законодательство 1816—1819 гг., касавшееся Эст-ляндии и Лифляндии, распространить на российские губернии. Ростовцев солидаризировался с основной идеей записки полтавского помещика Позена, который стремился реанимировать мертворожденные указы 1803 г. о вольных хлебопашцах и 1842 г. об обязанных крестьянах, что на деле означало откладывание отмены крепостного права на длительное время. Корф предложил, чтобы само дворянство разработало условия освобождения.
Таким образом, никаких новых идей или хотя бы новых приемов действий от членов комиссии не поступило. На материалы комиссии первым отреагировал Ланской,который представил 13 июня 1857 г. письменный отзыв, возможно, не без давления Левшина, явно недовольного медлительностью Комитета. Ланской поддержал мысль Корфа о привлечении дворянства к обсуждению крестьянского вопроса, но полагал, что «главные начала» этого освобождения должно им предложить правительство. Именно оно должно определить вопрос о помещичьем землевладении и крестьянском землепользовании, о вознаграждении помещиков за потерю крепостного труда и части земли, если будет решено наделить освобождаемых крестьян землею. Можно сказать, что Ланской в этом отзыве «взял быка за рога», уточнив хотя бы предмет, который требовал обсуждения, и обещав представить подробную записку, которая и начала готовиться в недрах Министерства внутренних дел. К 27 июля 1857 г. Левшин завершил эту работу.
В своей записке он «танцевал» от «остзейской печки», но понял опасность безземельного освобождения, поэтому предложил компромиссный вариант: освободить крестьян с усадьбой, которая должна выкупаться в течение 10—15 лет за цену, включающую и компенсацию потерь помещика в связи с освобождением личности крестьянина. Полевая земля, находящаяся в пользовании крестьян, может быть в урезанном виде отдана крестьянам в пользование за отдельную плату деньгами или работой. В отдаленном будущем может произойти выкуп этой земли по добровольному соглашению помещика с крестьянами. Реформу следует начать, как предлагал Левшин, с Виленской, Гродненской и Ковенской губерний, постепенно распространяя ее на восток империи. При этом местные проекты реформы должны разрабатываться всюду одновременно, чтобы освободить помещиков (и не только их) от страха перед неизвестностью.
Правда, он пытался поднять уровень преподавания в кадетских корпусах — единственном питомнике образованного офицерства. Он обращал особое внимание на гуманитарное образование офицеров, привлекая лучших педагогов и ученых. Когда количество корпусов перевалило за два десятка к началу 50-х годов (а в 1835 г. их было всего пять), он даже пригласил на должность заведующего учебной частью К. Д. Кавелина, но никаких попыток преобразования системы обучения офицеров никогда не предпринимал, иначе вряд ли смог стать фаворитом такого солдафона, каким слыл и был на самом деле Михаил Павлович. Консерватизм и исполнительность Ростовцева привлекли симпатии и Александра Николаевича. Таким образом, назначение Ростовцева членом Комитета не было связано с его должностным положением, объясняется близостью к Александру II. Само собой разумеется, что Александр II, формируя Комитет, не мог не включить в него своего любимца, хотя Ростовцев имел весьма смутное представление о проблеме.
Среди лиц, включенных в состав Комитета в силу своей должности, был министр внутренних дел С. С. Ланской. Он не принадлежал к титулованной знати, был владельцем имения средних размеров. В молодости одно время являлся членом ранней декабристской организации — «Союза благоденствия», но отошел от нее и не был замешан в восстании 14 декабря 1825 г. Очевидно, анализ той информации о положении дел в крепостной деревне, которой обладало его ведомство, сделал его сторонником отмены крепостного права, что отличало его от большинства членов Комитета, но он не имел какого-либо конкретного плана преобразований. В отличие от него также бывший в молодости членом «Союза благоденствия» генерал М. Н. Муравьев, введенный в Комитет как вновь назначенный министр государственных имуществ (апрель 1857 г.), был ярым крепостником, как и пришедший в Комитет через год после его созыва министр юстиции граф В. Н. Панин.
Итак, не только идея создания Комитета была заимствована из практики николаевского времени, но и его состав был примерно таким, каким он был бы при Николае I. Этот парадокс поразил Левшина, который оценил состав как весьма неудачный, но не задумывался о причинах этого явления. Современники в своих воспоминаниях так же оценивают состав Комитета, но только Ф. П. Еленев (Скалдин) — яркий публицист 60—70-х годов XIX в., очерки которого вызвали живейший интерес В. И. Ленина и его высокую оценку,— попытался ответить на вопрос, почему Александр II именно так сформировал Комитет. Он писал: «Государь очень хорошо знал направление мыслей назначенных им членов и тем не менее допустил решительный перевес на стороне противников освобождения, как бы сам не доверяя своей мысли и ища против нее возражений» 1. С таким объяснением нельзя согласиться, так как автор основывается на уверенности, что Александр II к моменту формирования состава Комитета был уже убежденным реформатором. Между тем наследник не только престола, но и образа мыслей отца, он очутился между жерновами исторической необходимости отмены крепостного права и привычного стереотипа консервативного мышления. В этом положении он предпочел не оставаться в одиночестве, а мобилизовать волю и разум для него надежных, умудренных опытом государственного управления людей, чтобы они вместе с ним искали безопасный фарватер между Сциллой и Харибдой. Создание Комитета не нарушало традиции, приглашение сановной элиты придавало ему достаточный авторитет и служило доказательством, что новый царь не будет рубить сплеча, а хочет выработать приемлемое для обеспокоенного дворянства решение.
Идейным соратником этой плеяды «птенцов Николаева гнезда», если позволительно будет перефразировать Пушкина, был и барон М. А. Корф. Выпускник первого набора Царскосельского лицея, он был далек от Пушкина и его окружения. Автор печально известной апологии Николая I — книги «Восшествие на престол императора Николая I», рьяный деятель николаевской цензуры, так называемого «Бутурлинского комитета», он вполне заслужил язвительное замечание уже известного нам острого на язык Меншикова о том, что «из косвенного доносчика сделался явным...». Справедливости ради заметим, что Корф тяготился членством в Комитете и в конце концов был от этого освобожден. Корф был одним из двух членов Комитета, которые дружили с Александром II еще в те времена, когда тот был цесаревичем, и пользовался его полным доверием, но, очевидно, у Корфа «душа не лежала» к тому делу, которым должен был заняться Комитет. Иная судьба выпала на долю второго близкого друга царя, генерал-адъютанта Я. И. Ростовцева, чье членство в Комитете стало началом его деятельного участия в подготовке реформы 19 февраля 1861 г. В отличие от многих членов Комитета, он не принадлежал к родовитому дворянству: отец получил дворянство, дослужившись до должности директора народных училищ Петербургской губернии, мать — из купцов Кусовых, сестра была замужем за купцом первой гильдии Сапожнико-вым. Он не владел ни землей, ни крепостными. Окончив Пажеский корпус в 1822 г., прапорщик Ростовцев оказывается в гвардии, знакомится здесь с князем Е. П. Оболенским, будущим видным декабристом. В апреле 1825 г. назначается адъютантом в тот штаб гвардейской пехоты, где служил Оболенский, и поселяется с ним в одном доме. Оболенский познакомил его с Рылеевым, который часто бывал у Оболенского. На предложение Оболенского вступить в Северное общество Ростовцев ответил категорическим отказом. В это время он писал свою трагедию «Князь Пожарский», в которой выражал свое представление о целях служения отчизне, резко отличное от намерений декабристов, которые, как догадывался, Ростовцев, готовили вооруженное восстание. Герои его трагедии действовали и говорили в духе романтических драм Шиллера, и 22-летний автор решил следовать их образу действий в жизни. 10 декабря он в разговоре с Оболенским, который очень напоминает диалог шиллеровских драм, сказал: «Евгений, Евгений! Ты лицемеришь! Что-то мрачное тяготеет тебя; но я спасу тебя против твоей воли, выполню обязанность доброго гражданина и сего же дня предуведомлю Николая Павловича о возмущении... я исполню долг свой; ежели погибну, то погибну один» *.
12 декабря вечером он проник в Зимний дворец и вручил Николаю Павловичу письмо, в котором сообщил, что при присяге ему может вспыхнуть возмущение, горячо просил его не принимать корону, упросить Константина отказаться от своего отречения или, в противном случае, упросить его, чтобы тот приехал в столицу и на площади всенародно провозгласил бы Николая царем. Это наивное письмо романтически настроенного юного офицера ничего не прибавляло к тем сведениям, которыми располагал Николай, тем более что оно не указывало ни одного лица, причастного к «заговору». На следующий день,
13 декабря, за день до восстания, Ростовцев пришел на квартиру Оболенского, где был и Рылеев, и сообщил им о своем поступке, передав копию письма. Рылеев осуждал Оболенского за его опрометчивую откровенность; о Ростовцеве сказал, что тот дважды рисковал жизнью, и не винил его. Так рисует этот эпизод сам Ростовцев в записке «Отрывок из моей жизни 1825 и 1826 годов» и замечает, что Оболенский его обнял и сказал: «Да, я его обнимаю и желал бы задушить в своих объятиях» 2. Театральный налет рассказа все же не свидетельствует о его недостоверности. Когда Герцен в «Колоколе» начал раздувать этот темный эпизод в биографии Ростовцева, Оболенский выступил с резким протестом, а сам Ростовцев в 1858 г. писал Оболенскому: «Я не донес ни на кого. Ценой своей жизни я желал спасти всех. Я действовал без успеха, может быть, неразумно, но действовал открыто, по убеждению, и с самоотвержением» 3.
Так или иначе, но для нас важен факт, что молодой офицер был замечен Николаем I, через некоторое время прикомандирован к младшему брату царя великому князю Михаилу Павловичу и сопровождал его во время русско-турецкой войны в 1828 г. и подавления восстания в Польше в 1831 г. В 1835 г. Ростовцев стал начальником штаба Михаила Павловича по управлению военно-учебными заведениями и продолжал исполнять эти обязанности и после смерти великого князя, когда его преемником по управлению военно-учебными заведениями стал цесаревич Александр Николаевич. Когда же последний стал царем, он буквально на третий день после воцарения назначил Ростовцева главным начальником военно-учебных заведений в России, а через месяц — членом Государственного совета и присутствующим в Комитете министров. Находясь в течение 20 лет своей жизни (а умер Ростовцев в феврале 1860 г.) в ближайшем окружении брата и сына Николая I, он не только впитывал в себя атмосферу николаевского времени, но и сам стал орудием застоя.
Конечно же, Александр II был в недоумении от этой записки, которая ничего общего с изложенным Еленой Павловной ему в марте планом освобождения крестьян Карловки не имела. 26 октября он в ответе Елене Павловне отметил это обстоятельство и дал согласие только на негласное совещание помещиков Полтавской губернии, т. е. практически возвратил Елену Павловну к ее первоначальному плану. Но так или иначе, узкоутилитарная цель Елены Павловны, решившей провести «мини-реформу» в своем имении Карловке Полтавской губернии, стала к концу 1856 г. для Милютина удобным случаем, чтобы изложить свой проект освобождения крестьян в России.
Само заглавие записки не скрывало этой цели. Милютин считал крайне важным, чтобы правительство овладело тем естественным движением, направленным на разрешение назревшего вопроса об отмене крепостного права, иначе события могут опередить «законодательные и административные меры». Он попытался конкретизировать общие рассуждения Александра II, но резко опередил события, хотя и действовал в чисто бюрократической манере, т. е. в духе той работы, которая велась Левшиным в Министерстве внутренних дел.
Таким образом, печка, на которой предстояло варить острое блюдо реформы, была для Левшина и Милютина одна и та же, но рецепты блюда были разными. Левшин в качестве образца выдвигал «остзейский» вариант, Милютин в качестве прецедента — реформу в Пруссии, где крестьяне выкупили часть помещичьей земли, которой они пользовались. Эта ссылка на Пруссию должна была, по мысли Милютина, убедить Александра II в возможности и абсолютной безопасности ориентации на «повсеместный в империи выкуп из частного владения крестьянских общин с большим и меньшим, смотря по местности и промыслам, количеством земли. Самая операция выкупа могла бы совершиться лишь при посредстве кредита, постепенною выплатою выкупной суммы крестьянами». Фиксируя экономическую сторону преобразований, Милютин допускал определенные послабления в политической области, предлагая обсуждение проектов реформы в печати «под непосредственным надзором правительства». Дальше контролируемой гласности, и то на период подготовки реформы, он не шел — этим записка отличается от подобных трудов либеральных общественных деятелей. Таким образом, можно утверждать, что Милютин оказался на левом фланге государственно мыслящей бюрократии, но на правом фланге либеральной общественности.
Такова та россыпь суждений, которые представляли идейный потенциал «верхов» к началу заседаний Секретного комитета по крестьянскому делу, созванного 3 января 1857 г. Комитет находился в непосредственном ведении царя и состоял из виднейших сановников, выдвинувшихся в николаевское время. В отсутствие Александра в Комитете председательствовал А. Ф. Орлов, друг Николая I, который в критические для Николая декабрьские дни 1825 г. отлично действовал против «мятежников», среди которых был его родной брат Михаил, за что и удостоился графского титула. После смерти Бенкендорфа сменил его на посту шефа жандармов и начальника III отделения с. е. и. в. канцелярии. Человек, не лишенный дипломатических способностей, он в начале 30-х годов добился заключения Ункяр-Искелесийского договора с Турцией — выдающегося дипломатического достижения николаевского царствования, а в 1856 г.— Парижского мира.
И вот этому пожилому человеку, теперь уже князю, достигшему вершин своей карьеры, с 1856 г. сидевшему в кресле председателя Государственного совета и Комитета министров, владельцу свыше 170 тыс. десятин земли и десятков тысяч крепостных, за четыре года до смерти (умер он в 1861 г., 75 лет от роду) предстояло председательствовать в Комитете, задача которого была прямо противоположна его мироощущению и личным интересам. Под стать ему были и члены Комитета: министр императорского двора граф В. Ф. Адлерберг, из «остзейских» дворян, не обладал земельной собственностью (правда, жена его была владелицей полутора тысяч крепостных). Адлерберг начал свою карьеру в следственной комиссии по делу декабристов и дослужился в конце концов до министерской должности. Он обладал единственным качеством — собачьей верностью Николаю I. Вторым, по алфавиту, назовем графа Д. Н. Блудова — председателя департамента законов Государственного совета, которого отличало от других членов Комитета знание законодательства по крестьянскому вопросу и законодательной традиции империи. Можно его назвать ветераном подобных комитетов, так как он был делопроизводителем в первом Секретном комитете, созванном Николаем I в 1826 г.; в 30-х годах возглавил Министерство внутренних дел и приложил руку к выработке «Общего губернского учреждения» от 28 декабря 1837 г.— законодательного акта, регламентирующего и регулирующего деятельность губернаторов в духе николаевского понимания законности. Став в 1840 г. главноуправляющим II отделением с. е. и. в. канцелярии, он руководил составлением «Свода законов Российской империи» 1842 и 1857 гг. издания. По совместительству, как мы бы сейчас сказали, он в 1855 г. стал президентом Петербургской Академии наук, а завершил свой жизненный путь в 1864 г., будучи председателем Государственного совета и Комитета министров, унаследовав эти должности от Орлова, умершего в 1861 г. Этот просвещенный зубр николаевской системы не понаслышке знал о декабристских мыслях по поводу преобразований в России, так как составлял «донесения» следственной комиссии по их делу и, заседая в Комитете, мог вспомнить о «юных забавах» членов литературного кружка «Арзамас», одним из учредителей которого в далеком прошлом был. Однако в прочности его консервативных взглядов сомневаться не приходится. Князья П. П. Гагарин и В. А. Долгоруков вышли из николаевского инкубатора на редкость похожими: оба крупные душевладельцы, оба привлекались Николаем I к выполнению функций карателей (они были членами следственной комиссии по делу петрашевцев в 1849 г.). Гагарин сравнительно медленно продвигался по сановной иерархической лестнице, только в 54 года став действительным тайным советником, а через год — членом Государственного совета, но зато и в царствование Александра II продолжал набирать высоту и умер в возрасте 83 лет председателем Комитета министров, заменив на этом посту умершего Блудова. Итак, три члена Комитета были такого ранга, который позволил им занимать на склоне своих лет высокие государственные должности. Долгоруков — военный министр при Николае I — несет всю ответственность за бездарное руководство ведомством в годы Крымской войны. Но он поплатился за это только тем, что был «передвинут» на другой освободившийся в связи с повышением Орлова видный пост шефа жандармов и начальника III отделения с. е. и. в. канцелярии. Следовательно, и Долгоруков был приобщен к той должностной карусели, в которой сидели все перечисленные члены Комитета...
Между тем Елену Павловну стали заваливать записками и проектами отмены крепостного права, среди которых были записки К. Д. Кавелина и полтавского помещика В. В. Тарновского. Последний представил записку, очевидно, как «сосед по имению», так как Елена Павловна была владелицей крупного имения Карловки с 12 селениями в Полтавской губернии. В имении было свыше 9 тыс. дес. земли, 7392 души мужского пола и 7625 душ женского пола. В губернии, характерной своими мелкопоместными владениями, это была одна из крупнейших латифундий. Сама великая княгиня себя называла «полтавской помещицей», повторяя Екатерину II, кокетничавшую званием «казанской помещицы». Возможно, что записка Тарновского натолкнула ее на мысль о великодушном поступке — освобождении своих крестьян в качестве примера для подражания. Это решение не было спонтанным:
еще в 1847 г. она два часа беседовала с Мясновым — одним из авторов проекта освобождения крестьян, с которым выступили некоторые тульские помещики. Когда она рассказала Киселеву о своем намерении, он ее отговаривал от подачи специальной записки царю по этому поводу. Впрочем, и Милютин, как сообщает мемуарист, ей сказал, когда она попросила подготовить такую записку, что «тетке государя не следует довольствоваться подачею примера личного великодушия; если она желает взять на себя в этом деле инициативу, то ей следует в записке попробовать изложить общие основания, на которых возможно было бы выпустить крестьян на волю, но так как вопрос этот еще не выяснен в законодательной работе, то он советовал пока повременить» !.
Это свидетельство могло бы стать серьезным аргументом для доказательства тезиса, что Милютин с самого начала хотел использовать желание Елены Павловны освободить крестьян имения Карловки как повод для изложения общей программы реформы, но значительная часть приведенной цитаты сопротивляется такой трактовке: Милютин еще не был готов, или скорее всего еще не видел готовности к восприятию его идей адресатом подобной записки. И был абсолютно прав. Он, несмотря на свое несогласие на записку сепаратного значения, все же дорабатывает проект управляющего Карловским имением Эн-гельгардта, озаглавив его «планом действий для освобождения в Полтавской и смежных губерниях крестьян тех помещиков, которые сами того пожелают». Заглавие, как видим, комментариев не требует. Когда Елена Павловна в марте 1856 г. доложила царю план, он возражений не вызвал, скорее, наоборот, нечто подобное лежало в русле его собственных представлений о механизме подготовки реформы.
Тогда только Милютин и решил перевести «мини-реформу», задуманную Еленой Павловной, на общеимперскую почву. Он подготовил записку «Предварительные мысли об устройстве отношений между помещиками и крестьянами». Обратим внимание на то, как осторожно озаглавлена эта записка. «Предварительные мысли» означали только изложение идей, которые как предварительные могли быть серьезно скорректированы и даже отброшены как незрелые, «недоношенные». Ведущая идея записки состояла в том, что крестьяне освобождаются с земельным наделом, который они выкупают в свою собственность. Это был разрыв с традицией подобных реформ, осуществленных в Прибалтике, где освобождение личности не сопровождалось наделением землей. Идея резко контрастировала с тем, на что согласились виленские помещики.