Государственный переворот в России 1861 года
Реформы и их влияние
Рубрика 'Разочарование крестьян и рост их самосознания'
Для характеристики организационной самодеятельности крестьян достаточно упомянуть о найденном у крестьянина Пискавого «Списке изменникам, враждебникам и доказателям», в котором значилось 11 человек, в том числе старшина, писарь, священник, причетник и мать священника, не говоря уже о «гонителе» приставе 3. Выявление тех, кого следовало опасаться, конечно же обеспечивало конспирацию, и довольно успешно, если учесть, что по крайней мере не менее 1000 крестьян знали о формированиях дружин (при раскрытии организации было арестовано 950 человек). Таким образом, «Чигиринское дело» должно быть в контексте крестьянского движения зафиксировано как единственный случай стремления крестьян к целенаправленной постепенной подготовке восстания. Это новое качество, так как все, даже состоявшиеся крестьянские восстания в XIX в., носили спонтанный характер. Вместе с тем и «Чигиринское дело» подтвердило традиционную веру крестьян в царя и его «милость». Было бы, однако, ошибочно не замечать, что как раз в пореформенное двадцатилетие зарождался длительный процесс эрозии крестьянской веры в царя. Согласно официальным данным, за 1873—1882 гг. среди привлеченных к ответственности «за преступления против порядка управления» удельный вес крестьян по нашим расчетам составил: по обвинениям в восстании и сопротивлении властям — 67,5%; по обвинениям в оскорблении и неуважении власти — 49,9%; за другие преступления против порядка управления— 53%. В первом случае наивысший удельный вес крестьян (заметим, что речь идет не о сословной принадлежности, но о социальном положении обвиняемых) падает на 1878 г.— 76,8%; во втором — на 1879 г. (53,2), в третьем — на 1880 г. (68,1%) '. Мы видим, таким образом, что в год, предшествующий второй революционной ситуации, и в ее годы активность социально динамичных представителей крестьян выше обычных лет. Но эту активность не следует преувеличивать, так как абсолютные цифры привлеченных к уголовной ответственности по сравнению со всей массой крестьян ничтожны.
read comments (0)
Достаточно обратить внимание на хронологию остальных восстаний, таких, как крупные выступления крестьян в Казанской губернии в 1878—1879 гг. или примечательное движение бывших государственных крестьян в Чигиринском и Черкасском уездах Киевской губернии 1873— 1877 гг., известное под названием «Чигиринское дело», чтобы убедиться в том, что они представляют довольно звонкую прелюдию ко второй революционной ситуации, не менее мощную по своему звучанию, чем крестьянские выступления перед первой революционной ситуацией. А наличие в них мотивов, отражающих протест не только против аграрно-крестьянской политики царизма, но и против национального гнета, военных мобилизаций, свидетельствует о поступательном развитии пореформенного крестьянского движения в сторону его «политизации», о зарождении пусть пока еще очень слабых, но новых качественных признаков крестьянского движения. Самый характерный пример — «Чигиринское дело», которое чаще является объектом анализа в историографии народничества, чем в историографии крестьянского движения. Между тем оно является уникальным случаем, когда народники сумели овладеть и направить к восстанию крестьянское движение. Если «хождение в народ» остается фактом народнического движения, не оставившим сколько-нибудь заметных следов влияния на крестьянское движение, то действия народников Я. В. Стефановича, Л. Г. Дейча, И. В. Бо-хановского и др. в организации «Чигиринского заговора» нельзя рассматривать вне контекста крестьянского движения. При этом не приходится отрицать неприемлемость для революционеров тактики Стефановича и его товарищей, строившейся на использовании монархических иллюзий крестьян, хотя при этом следует учитывать мотивировку этих действий, изложенную в статье Стефановича «Чигиринское дело. Крестьянское общество «Тайная дружина» (опыт революционно-народной организации)»,вызвавшей живой интерес Маркса и Энгельса '. В названной статье Стефанович писал: «Уверенность крестьян, что намерения царя непременно согласны с желаниями народа, была до такой степени упорна, что заставляла меня видеть заранее полнейшую бесполезность доказывать противное. «Нехай царь прийде и велить нам на участки,— мы против царского слова не пидемо, держимся за душе-вий, бо знаемо, то така царьска воля», часто приходилось мне слышать» 2. И далее: «Я задался целью прежде всего внести в этот тупой протест революционный элемент», но для этого следовало «приноравливаться в своем образе действий к характеру крестьянского мировоззрения, не вносить ничего такого, что переворачивало бы вверх дном те основы, с которыми сжился и к которым привык народ, быть, так сказать, радикалом постольку, поскольку им может быть крестьянин» 3.
Однако в данном контексте важнее рассмотреть реальные действия крестьян как отражение революционных потенций крестьянского движения пореформенного времени. Такой подход полностью основывается на ленинской методологии: известно, что В. И. Ленин, анализируя речи крестьянских депутатов в Государственной думе, фиксировал их стремление к революционному решению аграрного вопроса, несмотря на их традиционный монархизм 4. Что же произошло в 70-х годах в селениях бывших государственных крестьян Чигиринского и Черкасского уездов Киевской губернии? Крестьяне были недовольны законом о поземельном устройстве государственных крестьян от 24 ноября 1866 г. и всячески сопротивлялись введению люстрационных актов, т. е. действовали примерно так, как помещичьи крестьяне, выступавшие против уставных грамот, но в этом массовом неприятии нового закона были свои особенности. Малоземельные крестьяне, а таких было большинство, добивались перехода от участкового владения на душевое или общинное, рассчитывая на передел всей земли поровну и на прирезку земли в случае нехватки ее по норме 5 дес. на душу за счет казенных земель и земель соседних помещиков.
В этом требовании было заложено и стремление изменить порядок разверстки денежных повинностей. По существовавшей практике участковое землевладение не согласовывалось с душевым способом раскладки податей, получалось, что «даже вовсе безземельный крестьянин, имеющий четыре души, одних подушных сборов обязан платить около 20 руб., что равняется уже местной наемной плате годового работника; если к тому у крестьянина этого все дети малолетние... то положение такого крестьянина, обязанного кормить свою семью, становится до крайности тяжелым» 1. Крестьяне и полагали, что при общинном землевладении платежи будут уравнительными За короткое время крестьяне 19 волостей повсеместно принимали приговоры о переходе на общинное землевладение, причем «Положение от 28 мая 1870 г.» Главного комитета об устройстве лиц сельского состояния о том, что при переходе на общинное землевладение никаких прирезок из казенной земли «им делаемо не будет», не только не остановило крестьян, но даже усилило слух о прирезке, так как крестьяне считали, что само разрешение перехода на душевой способ наделения уже гарантирует такую прирезку. Естественно, что, когда в 1872 г. началось представление люстрационных актов, в которых никаких изменений в духе крестьянских чаяний не было, крестьяне в массовом порядке отказывались их принять. Даже тогда, когда действие неправильно толкуемого крестьянами указанного «Положения от 28 мая 1870 г.» было приостановлено 18 июня 1875 г., министр внутренних дел в своем докладе царю 19 июня того же года вынужден был признать продолжающееся «упрямство в непризнании люстрационных актов и в уплате выкупных платежей» 2. В эту клокочущую гневом и переполненную решимостью добиться «царской справедливости» крестьянскую среду Стефанович пришел с идеей подготовки восстания.
Хотя жалобы и иски крестьян формально не являлись противозаконным деянием, требовавшим немедленного пресечения, за ними стоят вполне реальные эксцессы — такие, которые при статистическом изучении крестьянского движения в дореформенное время вполне справедливо учитываются, как и сам факт подачи жалоб. Так, например, только в 1867 г. в Тифлисской губернии было возбуждено 9983 иска, в 1869 г.—3219, в 1871 г.—5468, в 1873 г.— 4192, в 1875 г.— 6967, в 1880 г.— 1325. М. В. Ахо-бадзе, приведший эти данные, оценивает иски как «своеобразную форму протеста» 1. Можно согласиться с ним, но было бы ошибкой учитывать иски при статистических подсчетах количества крестьянских выступлений, так как социальная функция жалобы и иска в связи с буржуазными реформами 60-х годов изменилась.
Когда же мы обращаемся к крупным крестьянским выступлениям, то замечаем, что в пореформенное двадцатилетие их было не так уж мало. Только по Грузии тот же Ахобадзе перечисляет восстание в Абхазии в 1866 г., Мегрельские восстания 1873—1874 и 1876 гг., восстание в Сванетии в 1875—1876 гг., восстание в Кахетии в 1878 г., которые были направлены против податного гнета, помещиков, наборов в милицию в связи с русско-турецкой войной. Как видим, их количество по одной Грузии значительно превышает известное по всей Европейской России в момент объявления реформы. Отметим, что из этой серии восстаний восстание в Абхазии, относящееся к периоду подготовки здесь реформы, отражает общекрестьянское представление об основах реформы. Выборный от крестьян Осман Шамба заявил: «Мы надеемся, что государь будет к нам милостив, обратит внимание на нашу бедность, выкупит нас, крестьян, а наших помещиков не оставит без вознаграждения от себя, а не из нашей собственности» 2. Но уже в этом восстании проявилась решительность крестьян в их борьбе с колониальной администрацией. Отъявленный крепостник, исполняющий дела начальника Бзыбского округа, Измайлов, например, так объяснял крестьянам суть реформы: «Освобождаю вас, бараны, от тех, кому вы принадлежите» 3, а чиновник Черепов, приехавший собирать сведения для установления крестьянских повинностей, заявил старшине одного горного селения: «Мне придется у вас переночевать, прикажите там девчатам хорошенько вымыться, и старых рож чтобы не было» 4. Неудивительно, что оба они были в первую очередь убиты восставшими. Недаром наместник великий князь Михаил Николаевич писал 5 августа 1866 г. царю: «Мы сами виноваты в случившемся! Но только не ради злоупотреблений низших властей, а ради их ошибок и бестактности» .
В восстании принимало участие от 15 до 20 тыс. крестьян, о его размахе и опасности для властей свидетельствует то, что только в 63 селах после его разгрома было изъято свыше 6 тыс. ружей и пистолетов. Александр II, получив известие о подавлении восстания, 30 августа 1866 г. телеграфировал наместнику: «Радуюсь лучшими известиями из Абхазии».
Прежде всего отметим, что, даже исключив западные губернии из расчетов в этой таблице, мы фиксируем по Левобережной и Степной Украине, а также по Черноземному центру резкое превалирование борьбы за землю над другими мотивами крестьянского движения.
Как и следовало ожидать, в районах с малоценными землями, где помещики навязывали полные наделы, чтобы обеспечить себе высокие оброки и выкупные платежи, основное острие борьбы направлено против непомерных повинностей и платежей (Север и Северо-Запад, Центрально-промышленный район).
На Кавказе и в Предкавказье такая направленность крестьянской борьбы связана не только с непомерными выкупными платежами, но и с тем обстоятельством, что крестьяне не пользовались государственной ссудой и не получали рассрочек выплат при выкупе земли.
Показатели по Поволжью и Приуралью также не случайны: более широкие возможности приобретения земли частично приглушали аграрную направленность крестьянского движения. Во всяком случае, данные за период с 1861 по 1900 г. в Казанской, Самарской и Симбирской губерниях, почерпнутые не только из центральных, но и местных архивов, подтверждают это наблюдение. За весь период только 14,4% выступлений были связаны с борьбой за землю. Если даже порубки и поджоги отнести к аграрным выступлениям, то и тогда процент таких выступлений не превысит 22,8, в то время как выступления против платежей составляют 39,4% их общего количества {. Сравнение этих процентных соотношений с приведенными в таблице подтверждает наблюдения о превалировании стремления крестьян избавиться от подобного гнета. Эта тенденция прекрасно прослеживается, несмотря на несовпадение величины процентов, что лишний раз убеждает в безупречной пригодности данных указаний «Хроники» для изучения качественных характеристик крестьянского движения в России. Таковы общие тенденции и региональные особенности крестьянского движения, если рассматривать его содержание и направленность.
Рассмотрим динамику форм его проявления. Выше уже говорилось, что в пореформенное время резко сократилось количество форм движения, что само по себе означало его определенную консолидацию. Кроме того, некоторые традиционные формы, например распространение слухов, которое всегда было индикатором настроения крестьян, перешагнули обычные локальные рамки своего бытования и становились фактором общероссийского значения. Достаточно сравнить ареал распространения слухов в связи с восстанием декабристов с огромными территориями, охваченными ожиданием «слушного часа» в 1861 —1862 гг., чтобы увидеть качественное перерождение этой формы крестьянского движения.
В пореформенное время слухи приобрели огромное консолидирующее значение в классовой борьбе крестьянства. Уже в момент распространения слухов о новой воле царизм оценил мобилизующую силу этой формы движения и в борьбу с ними вступил весь государственный аппарат во главе с царем. В декабре 1861 г. Министерство внутренних дел обязало мировых посредников довести до сведения крестьян речь Александра II перед волостными старшинами и сельскими старостами в Полтаве (15 августа 1861 г.), а затем и последующие речи — 9 сентября 1862 г. в Новгороде и 25 сентября в Москве. Главное содержание этих речей определяет фраза: «Никакой другой воли не будет, кроме той, которая дана» 2. Тот факт, что в борьбу со слухами вступил, не колеблясь, сам царь, красноречиво свидетельствует о степени их распространения и силе воздействия на общественное сознание крестьянства. Но все же идея «слушного часа» распространялась и получала отклик в среде временнообязанных крестьян. Проходят полтора десятилетия, и явственно определившиеся ведущие мотивы в крестьянском движении (борьба за землю и против непомерных платежей) находят свое идейное воплощение в мощной волне слухов о предстоящем понижении размеров платежей, дополнительном наделении землей и даже радикальном уравнительном разделе всех земель в стране.
Эти слухи охватили все крестьянство, не только бывшее помещичье, и их можно, не боясь преувеличений, квалифицировать как сигнал о назревании второй революционной ситуации в стране. Циркуляры МВД от 22 ноября 1877 г. и 17 августа 1878 г. обязали всех губернаторов «разъяснять» ложность этих слухов; но хотя бы сдержать их нарастание не удалось, что заставило министра внутренних дел А. С. Макова 16 июня 1879 г., т. е. уже в начале второй революционной ситуации, опубликовать «Объявление», текст которого лично утвердил за два дня до его публикации Александр II. О том особом значении, которое придавалось этому документу, свидетельствуют материалы, отражающие процесс подготовки проекта документа, его обсуждение на заседании Комитета министров. Проект подвергался тщательной редакции, и в его окончательном виде было сказано, что «ни теперь, ни в последующее время никаких дополнительных нарезок к крестьянским участкам не будет и быть не может». Для нас же важно подчеркнуть, что «Объявление» официально признало широкое распространение слухов «о предстоящем будто бы общем переделе земли». Характерно, что в окончательном варианте был опущен последний абзац проекта, в котором говорилось: «Объявление это предписывается прочитать во всех волостях на сходах, выставлять на видных местах в волостных правлениях и прибить к наружным стенам у входа в приходские церкви, а в губернских и уездных городах выставлять на всех рынках и базарных площадях» '. Абзац, косвенно подтверждающий всеобщую распространенность указанных слухов и весьма серьезную тревогу правительства в связи с этим. Отметим, что и после опубликования этого «Объявления» слухи не прекратились, а в некоторых случаях активизировались !. Хотя правительство публично подтвердило неизменность своей аграрной политики перед лицом этой мощной волны слухов, вряд ли будет правильно отрицать ее прямое влияние на последующий законодательный акт об обязательном выкупе и частичном снижении выкупных платежей. Таким образом, слухи, сами по себе не содержащие никаких элементов действий крестьян (в отличие, например, от отказов исполнять повинности или массовых порубок, поджогов, не говоря уже о восстаниях или сопротивлении властям), в пореформенное время, благодаря широте своего распространения, стали важным фактором влияния на правительственную политику. Поэтому фиксируемое всеми исследователями заметное сокращение количества крестьянских выступлений в пореформенное двадцатилетие по сравнению с 1861 —1863 гг., в том числе и в годы второй революционной ситуации по сравнению с первой, не может служить доказательством спада накала классовой борьбы в деревне. Необходимо учитывать смену социальной значимости той или иной формы крестьянского движения. Если распространение слухов вызвало прямую реакцию высших властей, то такие формы движения, как потравы, неплатеж податей, поджоги, определяющие будничную повседневность сельского быта, уже не квалифицировались как особо опасные явления. Кроме того, обретение бывшими крепостными гражданских прав, расширение возможности жаловаться, обращаться в судебные органы по спорным земельным или другим делам заставили местные власти и помещиков применять более изощренные меры защиты своих классовых интересов, чем это делалось в крепостное время; в то же время чисто крепостнические приемы конечно же не перевелись.
Разрастание крестьянского движения на Правобережной Украине, в Литве и Белоруссии заставило самодержавие пойти на те серьезные уступки в условиях освобождения крепостных, о которых уже говорилось.
Значителен был размах крестьянского движения в Поволжье, где крестьяне требовали «дарственный» надел. Интенсивность крестьянских выступлений в Центрально-черноземном районе уступала Центрально-промышленному, но была выше, чем в Приуралье и на Урале. Важно отметить, что наряду с завершением составления уставных грамот и некоторым спадом энергии протеста помещичьих крестьян Европейской России наблюдается волна выступлений удельных крестьян в связи с их выходом на выкуп, а затем и государственных крестьян. Подготовка реформы в национальных районах вызвала восстание в Абхазии летом 1866 г. и другие крупные волнения. Таким образом, бывшие помещичьи крестьяне центра как бы передали эстафету протеста национальным отрядам помещичьих крестьян и другим феодальным разрядам великорусских крестьян. Перманентность проявления движения различных групп крестьянства, отражая потенциальную угрозу строю, вместе с тем демонстрировала характернейшую отрицательную черту крестьянского движения — его разрозненность, отсутствие объединительных импульсов. Следует, однако, подчеркнуть, что по сравнению с движением в дореформенное время резко сократилось количество форм крестьянских выступлений в 60—70-е годы, шел явственный процесс унификации этих форм, что в первую очередь отражало унификацию экономических интересов крестьянства в целом. Борьба за лучшие условия хозяйствования постепенно сосредоточивалась на решающем условии крестьянского варианта развития капитализма: получить больше земли и платить за нее меньше.
Борьба за землю и против непомерных платежей определяет характер крестьянского движения по крайней мере с момента повсеместного завершения реализации «Положений 19 февраля 1861 г.» и производных от них юридических актов. Крестьянское движение, наконец, по своим важнейшим мотивам стало единым для всего крестьянства. Правда, конкретные аграрные требования варьировались в зависимости от размеров наделов и платежей, которые, как известно, были наименее благоприятными для бывших помещичьих крестьян. Это и обусловило тот факт, что в обозреваемое время в авангарде борьбы за землю и против податного гнета шли бывшие помещичьи крестьяне. Эксцессы в связи с размежеванием земель при переходе на выкуп стали массовым явлением в деревне. Даже там, где у крестьян были более или менее благоприятные условия выкупа, например в западных губерниях, они наблюдались в такой же мере, как в великорусских губерниях или на Кавказе, где особенно ущемлялись интересы крестьян. Принципиально важная особенность этих эксцессов состояла в том, что крестьяне все чаще совершали самовольные захваты не только отрезных земель (чаще всего покосов), но и других земель владельцев. Если в былые времена потравы или захваты совершались по преимуществу на спорных землях, то в 70-е годы объектом этих действий стали «законно» отмежеванные помещичьи земли. Это определило новое качество «аграрного террора» крестьян — его наступа-тельность на помещичьи земли и леса. В последнем случае даже лесные порубки приобретали новый смысл — традиционная борьба крестьян против помещичьей узурпации их земельного надела и сервитутных прав перерастала в наступление на помещичью собственность: зарождались первые, еще слабые, но потенциально опасные для господствующего класса признаки будущей аграрной революции.
Значительно было число столкновений бывших государственных крестьян с казной и бывших удельных с удельным ведомством при размежевании и оформлении выкупных документов и владенных записей. Эти общие тенденции в крестьянском движении различным образом проявлялись в отдельных регионах империи, и в данном случае мы не можем оперировать абсолютными данными о количестве и масштабах крестьянских выступлений, но мы располагаем вполне представительным материалом для сравнительной характеристики региональных проявлений названных тенденций в крестьянском движении. Рассмотрим прежде всего динамику развития этих тенденций в хронологическом разрезе. По нашим расчетам, если общее число крестьянских выступлений в Европейской России в 1864—1869 гг. принять за 100%, то из них 30, 7% связаны с борьбой за землю, а 42, 7% — против платежей (податей и повинностей). Мы видим, что уже во второй половине 60-х годов центр тяжести крестьянской борьбы фиксируется на этих двух основных условиях хозяйствования, при этом, однако, еще превалирует требование сократить размеры платежей. В следующем десятилетии —1870—1880 гг.— соответственно 43, 1 % и 34,3%: аграрные требования выходят на первое место при общем увеличении удельного веса выступлений по двум названным показателям. В 1881 —1887 гг. аграрная окраска движения усиливается: теперь уже 67, 5% всех выступлений связаны с борьбой за землю, 16% — против платежей. В 1888—1894 гг.— аналогично 51,8% и 13%, а в 1895—1900 гг.—соответственно 80,8% и 10%. Таким образом, за 35 лет эволюции крестьянского движения лейтмотивом его стала борьба за землю. В региональном разрезе эта тенденция развивалась следующим образом: поданным Л. П. Мулявичюса, в западных губерниях (сюда он относит Виленскую, Волынскую, Гродненскую, Киевскую, Ковенскую, Минскую, Подольскую и 4 уезда Витебской губернии — Даугавпилсский, Дриссенский, Лудзенский и Резекненский — названия в современной транскрипции), т. е. во всем регионе, переведенном на обязательный выкуп в 1863 г., в 1864— 1869 гг. выступления, связанные с борьбой за землю, составляли 39% всех выступлений и такой же удельный вес в общем количестве выступлений имели антиплатежные акции крестьян. В дальнейшем выступления на аграрной почве набирали силу: в 1870—1880 гг.—70%, 1881 — 1887—87%, 1888—1894—65%, 1895—1900—87% при соответствующем падении удельного веса выступлений против платежей (соответственно—14%, 4%, 10%, 5%) 1. Эти данные свидетельствуют об общности тенденций в эволюции крестьянского движения в западных губерниях и Европейской России в целом, но с более ярко выраженным аграрным характером движения в западных губерниях, несмотря на сравнительно благоприятные условия выхода крестьян из крепостной зависимости. Очевидно, участковое землевладение, выгодность торговой конъюнктуры усиливали процесс развития капитализма в сельском хозяйстве, что не могло не влиять на направленность крестьянских выступлений. В великорусских губерниях можно отметить другие характерные особенности движения. Так, например, за 1870—1880 гг., используя абсолютные данные распределения крестьянских выступлений по районам 1, можно построить следующую таблицу соотношения выступлений в связи с борьбой за землю и против различных платежей в общем числе крестьянских выступлений (в процентах).
В Чембарском и Керенском уездах Пензенской губернии дело дошло до восстания. 5 апреля 1861 г. более пятисот крестьян осадили дом священника села Покровского Чембарского уезда Глебова, требуя немедленной выдачи указа о воле, так как манифест, который читалсй им 15 марта после божественной литургии, не настоящий. Избив попа, толпа разгромила вотчинную контору, избила бурмистра и конторщика, разгромила дом отсутствовавшего управляющего, везде разыскивая указ о воле. Как сообщил по горячим следам событий этот насмерть перепуганный священник, крестьяне заявили, что «ни дня, ни минуты барину не будем работать, податей с нас царь не будет требовать 20 лет, земля вся нам, леса, луга, господские строения — все наше, а барину ничего, господ, попов бей, души» К 9 апреля несколько сот крестьян села Черногай освободили арестованных накануне односельцев. Когда на следующий день в Черногай прибыл управляющий имением графа Уварова, в деревне уже было более двух тысяч крестьян, собравшихся сюда из других селений. Вооруженные вилами, дубинами и пешнями, они выгнали из Черногая 10-ю роту Тарутинского пехотного полка, преследуя ее на расстоянии 10 верст и захватив «в плен» исправника, управляющего, юнкера и двух солдат2. Так спонтанно возникло восстание, которое за считанные часы и дни охватило более 40 населенных пунктов, в которых проживало более 17 тыс. временнообязанных3. Центрами восстания стали Черногай и Кандеевка (село Керенского уезда). В Кан-деевке ежедневно собиралось до 10 тыс. крестьян, которые, по свидетельству жандармского офицера, неустанно твердили, что «не станем более работать барину, а хотим платить оброк царю». Отметим, что в самом требовании ничего незаконного не было, так как крестьяне ставили вопрос о выкупе. Даже этот офицер полагал, что крестьяне «имеют основание говорить, что они на помещика уже отработали, потому что с тех пор как существует 3-дневная барщина, они не пользовались этою льготою, а ходили на работу по 6 дней в неделю» 4.
Нельзя утверждать, что не было других, прямо противоположных требований. Одни кричали: «Земля вся наша. На оброк не хотим и работать на помещика не станем». Иные оброчные требовали перевода на барщину «от ясного уразумения, что с упразднением крепостного права и телесного исправительного наказания без суда барщинная работа легче оброка». Но, безусловно, общим был порыв крестьян к «воле», к полному освобождению от помещиков. Свитский генерал Дренякин докладывал царю, что крестьяне «развозят по селениям красное знамя, оскорбляют священников, бьют старшин и сотских, угрожая сделать то же самое с управляющими и военными начальниками, разъезды и пикеты их перехватывают рассыльных» {. Среди восставших выделились влиятельные лидеры: Леонтий Егорцев и 72-летний отставной солдат Елизаров, называвший себя графом Толстым, которые не только толковали «Положения» в духе крестьянских чаяний, но и были организаторами массового неприятия «увещательных усилий» Дренякина, вдохновителями стойкости крестьян в момент расстрела 19 апреля в селе Кандеевке. «Все до одного умрем, но не покоримся»,— кричали крестьяне после первых выстрелов. «За Бога и за царя умрем все до одного»,— ответили они на клятву Дренякина, что он правильно толкует «высочайшие дарованные крестьянам права». И генерал отметил «беспримерную неустрашимость» толпы, вдохновленной своими руководителями 2. Согласно сохранившимся ведомостям, было убито 11, ранено 31, 165 наказано шпицрутенами и розгами, много сослано в Сибирь. Адъютант Дренякина Худяков, описавший картину свирепой расправы, свидетельствовал, что секли так, что «клочьями летело живое мясо». «Ну что! Каешься ли? Пойдешь ли теперь на работу?» — спросят мужичка, спина которого представляла одну бесформенную массу, из которой торчали куски прутьев, врезавшихся в тело. Несчастный во время приостановки только вздохнет как будто посвободнее и произнесет: «На работу не пойду. Дорезывайте меня». И снова льется кровь без стона, без вопля» 3. Так завершилась единственная, но ярко выраженная попытка помещичьих крестьян великорусских губерний силой утвердить свое понимание «воли». Широкое распространение получили менее острые формы крестьянского протеста, известны выступления 10 тыс. крестьян Воронежской губернии, 9 тыс.— Саратовской и др. К сожалению, обширная историография, в которой приводятся факты крестьянских волнений, не поддается правильному статистическому обобщению, так как у различных авторов различные критерии отбора этих фактов, различные приемы их группировки и т. п. Одно только ясно, что весной и летом 1861 г.— еще до начала введения уставных грамот — во всех губерниях великорусского центра были зафиксированы волнения крестьян той или иной степени накала и длительности. «Хроника» крестьянского движения за март — май 1861 г. в сборнике «Крестьянское движение в России в 1857—1861 гг.», обобщившая как сведения, извлеченные из документов центральных архивов, так и литературу, содержащую сведения местных архивохранилищ, насчитывает около 300 статей, фиксирующих выступления крестьян сотен селений великорусских губерний. Степень адекватности реальной действительности этой фиксации можно приблизительно установить, используя данные по отдельным исследованиям \ Можно полагать, что в великорусских губерниях количество крестьянских выступлений в марте — мае 1861 г. колебалось между 950 и 1240. К сожалению, по великорусскому центру более точными сведениями мы не располагаем. Уверенно можно судить о размахе крестьянского протеста в связи с объявлением реформы на Украине. Трудами Н. Н. Лещенко установлено, что в апреле—мае 1861 г. в девяти украинских губерниях произошло 575 выступлений, охвативших не менее 845 населенных пунктов, в которых проживало более 403 тыс. человек 2. Независимо от того, насколько точны приведенные данные, они сами по себе свидетельствуют о сравнительно небольшой втянутости широких масс бывшего крепостного крестьянства в движение протеста против реформы, обманувшей их надежды. Сказывалась вековечная покорность, воспитанная крепостным правом. Но если сравнить эти данные с общим количеством выступлений крепостных за весь предыдущий 1860 г., то впечатление взрыва крестьянского негодования, оставшееся в памяти современников и разделяемое всеми исследователями крестьянского движения, выступает как вполне закономерный и реальный факт. За весь 1860 г., по данным той же «Хроники», в империи произошло 354 вытупления, тогда как по данным, приведенным выше, только за три месяца 1861 г. их было в три-четыре раза больше. Свирепые царские экзекуции остановили эту лавину, но не смогли предотвратить действительно массовое движение крестьян, связанное с периодом введения уставных грамот, когда миллионы отказывались от их принятия. Крестьянство активно включилось в борьбу за лучшие условия хозяйствования. Неподписание уставных грамот часто объясняют широко распространившимся среди крестьян слухом о том, что «настоящая воля» будет объявлена в 1863 г. Эта идея «слушного часа» конечно же оказывала определенное влияние на позиции крестьян при утверждении уставных грамот, но анализ десятков тысяч их со всем сопутствующим делопроизводственным материалом приводит к выводу, что при мало-мальски сравнительно благоприятных для крестьян условиях выхода из крепостной зависимости уставные грамоты подписывались. Следовательно, отказы от подписания уставных грамот — важнейший показатель массового сопротивления крестьян против навязываемых им кабальных условий освобождения. Он точнее любых иных показателей отражает накал «будничной» классовой борьбы в деревне. В давнем крепостническом Черноземном центре России 1,2 млн крестьян не подписали уставных грамот, в то время как в других формах крестьянского движения в 1862—1863 гг. участвовало только около 50 тыс. человек '. Удельный вес отвергнувших уставные грамоты среди всех выходивших из крепостной зависимости в шести губерниях Черноземного центра (Воронежская, Курская, Орловская, Рязанская, Тамбовская, Тульская) составил 70,4%. То же можно сказать и о других регионах. По подсчетам Н. Н. Лещенко, в девяти украинских губерниях за октябрь 1861— январь 1863 г. наблюдалось 961 выступление крестьян в 1300 селениях, где проживало 800 тыс. человек, в то время как только одна форма движения — отказ от подписания уставных грамот — охватила 1,5 млн бывших помещичьих крестьян. (30% всего населения) 2. Этот протест миллионов и заставил самодержавие принять ряд мер, облегчавших выход на выкуп, т. е. форсировать ликвидацию временнообязанного положения, особенно крестьян, отбывавших барщинную повинность. По степени проявления других форм крестьянского движения, кроме отказа от принятия уставных грамот, указанные 35 губерний Европейской России заметно различались. Судя по «Хронике», впереди по количеству выступлений шли литовско-белорусский регион и Правобережная Украина. Это объясняется прежде всего стремлением помещиков как можно больше ограбить крестьян в процессе реформы, фальсифицируя данные инвентарей. Немаловажное значение имел и тот факт, что крестьянское движение в этих районах совпало с польским восстанием и между самодержавием и повстанцами шла ожесточенная борьба за влияние на крестьянство.
Наиболее драматическими событиями массового протеста в связи с объявлением воли в великорусском центре были расстрел в Бездне и Черногай-Кандеевское восстание. Первое получило широкий общественный резонанс в связи с панихидой студентов Казанского университета и Духовной академии по убитым крестьянам, на которой с речью выступил А. П. Щапов. Следует, однако, заметить, что никаких признаков, позволяющих квалифицировать бойню, учиненную свитским генерал-майором А. С. Апраксиным, как подавление крестьянского восстания, нет, хотя Апраксин в своем рапорте Александру II пытался оправдать свои действия, утверждая, что «вообще в это время положение не только помещиков, но даже и начальствующих лиц земской полиции было невыносимое и без употребления решительных мер, предпринятых мною, могло произойти общее восстание в Казанской губернии» 3. В действиях Апраксина сработал инстинкт крепостника, прислушавшегося к воплям казанских помещиков, недовольных реформой и требовавших «обуздания» крестьян. Впрочем, и сам «царь-освободитель» не мог «не одобрить действий гр. Апраксина, как оно ни грустно, но нечего было делать другого»,— гласит его резолюция на рапорте Апраксина от 16 апреля 1861 г.
Вместе с тем Бездненское волнение отразило крестьянскую интерпретацию «царской воли». Характерно, что основной толкователь «воли» Антон Петров «вычитывал» ее не только из «Положений» (в этом нормативном акте не так-то просто разобраться), но и из образца «уставной грамоты»— документа, который фиксировал конкретные местные условия отмены крепостного права. Петров истолковал графу, что «после 10-й ревизии отпущено на волю столько-то», в том смысле что царь еще в 1858 г. дал крестьянам волю, а помещики ее скрыли. Отсюда делается вывод о том, что нужно взыскать с помещиков за крестьянский труд с этого года. Как показал на следствии Антон Петров, он призвал крестьян «вместе выхлопатывать волю»: не ходить на барщину, не платить оброков, не давать подвод. Он говорил крестьянам, чтобы они не слушали помещиков и чиновников, считал, что 2/з земли следует отдать крестьянам, а «помещику остается только одна треть». Однако, по его словам, он народу «не наказывал делать грабежа, убийства, дерзости начальству и тому подобного, а, напротив, говорил, чтобы никого не обижать». «Цели же на составление толпы я никакой не имел,— заявил он на следствии,— кроме желания освободиться из крепостного состояния» . А толпа собралась в Бездне внушительная — не менее шести тысяч крестьян, которых не могло не привлечь это толкование «Положений 19 февраля 1861 г.». «Успокоение» наступило после расстрела этой безоружной и бездействовавшей толпы. Но хотя он был произведен 13 апреля 1861 г., Апраксин даже через месяц после этого—14 мая — доносил царю, что народу «Положения» так мало понятны, а «срочно обязанная зависимость его от помещика кажется ему столь тягостной, что за спокойствие трудно отвечать» .
Первая реакция крестьян на «Манифест» и «Положения» отражала глубокое разочарование в связи с крахом самой распространенной и устойчивой иллюзии дореформенного помещичьего крестьянства, которая была за семь лет перед реформой сформулирована в следующих стихах крепостного П. А. Мартьянова, присланных в газету «Московские ведомости»: «Эх, как бы воля да воля... И я крестьянин, и я русский крестьянин и часто повторяю... Ах, если бы воля да воля, нашел бы я вам исход! Нашел бы я цель моей жизни, и путь бы к бессмертию открыл, на жертвенник милой отчизны всю кровь по капле пролил» К Эта наивная восторженная убежденность в реализации всех возможностей личности при условии получения «воли» рухнула, так как реальная отмена крепостного права и крестьянское представление о «воле» резко контрастировали.
По точному наблюдению К- Маркса, «крепостные предпочитали простейшее толкование проблемы освобождения. В их понимании освобождение означало старый порядок вещей за вычетом их старых господ»2. Оказалось, что ни немедленного «вычета старых господ», ни безвозмездного этого «вычета» «воля» не принесла, в понимании крестьян по крайней мере еще на два года помещик оставался их полновластным хозяином, который мог их гнать на барщину — это наиболее тягостное олицетворение крепостного права. Стало быть, «воля» ничего не меняла, следовательно, она подложная, не «царская», а помещичья. Так спонтанно возникла новая иллюзия, которая побудила к действию десятки тысяч крестьян.
Реформы ликвидировали правовое различие многочисленных феодальных разрядов крестьян, что способствовало сплочению крестьянства как одного податного сословия. Как известно, в дореформенное время специфические интересы отдельных феодально зависимых разрядов крестьян сдерживали объединительные тенденции в крестьянском движении. Это препятствие в пореформенное время отпало. Подобно бывшим государственным крестьянам, которые еще в дореформенный период были поставлены лицом к лицу с царской администрацией, сейчас в таком положении оказались бывшие удельные и бывшие помещичьи, вышедшие на выкуп. Упрощение сословной структуры крестьянского населения и расширение массы крестьян, непосредственно подчиненных административно-правовому и фискальному гнету царской администрации, наряду с еще не прекратившейся подчиненностью временнообязанных крестьян своему помещику способствовали тому, что «партизанская война» крестьян (выражение К. Маркса) стала повседневным, привычным состоянием деревни. Вместе с тем «партизанская война», успехи и поражения «местного характера» и значения являлись важным материалом для массовой мыслительной работы крестьян, для развития крестьянского общественного сознания, для бесконечного разочарования в одних иллюзиях и столь же бесконечного появления других в крестьянской массе, что особенно волновало администрацию, справедливо видевшую в этом рост самосознания и, главное, признаки формирования идей, циркулирование которых в крестьянской среде усиливало объединительные потенции в крестьянском-движении.
Классовое чутье и политический опыт подсказали самодержавию тактику борьбы с крестьянским ответом на подготавливавшуюся реформу. Центральное место в этой тактике занимали меры по предотвращению одновременности взрыва крестьянского протеста в момент объявления реформы. Поэтапность в реформировании социально-экономического и правового положения различных феодальных категорий крестьян в центральной части империи и на ее национальных окраинах следует вписать в контекст этой тактики. Поэтому подъем движения бывших помещичьих крестьян в ответ на объявление «Манифеста» и «Положений 19 февраля 1861 г.» в Центральной России не мог совпасть с таким же подъемом на окраинах. То же наблюдалось и на этапах осуществления реформы помещичьих и всех других категорий крестьян. Такая расчлененность динамики крестьянского движения по времени подъема и спадов в различных регионах империи создавала царизму наилучшие условия для его подавления.
Вместе с тем историческая реальность этого факта не позволяет устанавливать с хронологической точностью периодизацию крестьянского движения в общеимперском масштабе. Можно, однако, сравнительно точно определить смену акцентов в основных мотивах крестьянского движения в целом по империи. В этом плане все пореформенное время распадается на два периода: первый, когда крестьянское движение было направлено на борьбу крестьян за лучшие условия выхода из крепостной зависимости в момент осуществления реформ, и второй, когда крестьянское движение во всей империи приобретает четко выраженную аграрную окраску.
Очевидно, что крестьянская борьба за лучшие условия хозяйствования более рельефно предстанет перед нами в региональном разрезе. Рассмотрим в первую очередь крестьянское движение в 35 губерниях империи, подпадавших под действие «Великороссийского» положения, т. е. в губерниях, где в первую очередь проводилась реформа 19 февраля 1861 г. В данном случае можно установить смену мотивов и поводов крестьянского движения, совместив их с четкими хронологическими границами. Первый вал крестьянского возмущения вызван объявлением «воли», второй — введением уставных грамот.