Государственный переворот в России 1861 года
Реформы и их влияние
Рубрика 'Поиск формулы реформы'
Ланской, исполняя поручение Главного комитета, подготовил циркуляр, в котором губернские комитеты обязывались сообщить о том, что именно в их проектах улучшает положение крестьян «в отношении как личных прав, так и хозяйственного их быта» К Этого расчленения личных прав и хозяйственного быта не было в журналах Главного комитета; Ланской этой внешне безобидной редакционной поправкой заставлял губернские комитеты не отделываться замечанием, что сама отмена крепостного права и есть улучшение быта, а сообщать и о материальных факторах «улучшения быта», т. е. о наделении крестьян полевым наделом. В такой редакции этот циркуляр был одобрен 12 ноября царем, а 16 ноября разослан губернаторам. Развивая наступление на консервативные комитеты, Ланской, основываясь на решении Главного комитета, решил его из сепаратного превратить во всеобщий и подготовил циркуляр, в котором трактовался вопрос «относительно порядка выкупа вместе с усадьбами и других крестьянских угодий». Но циркуляр этот был остановлен 2 — Главный комитет настаивал на сепаратном характере своего решения, полагая, что в каждом отдельном случае предложение о выкупе должно исходить от губернского комитета. Но проблема выкупа земли не могла оставаться сепаратной, начавшийся 18 октября пересмотр «Программы» 21 апреля требовал завершения. На заседаниях 19, 24 и 29 ноября под председательством царя обсуждались те вопросы, поднятые Ростовцевым в «Извлечении», которые были оставлены 18 октября для дальнейшего обсуждения.
Ситуация сложилась парадоксальная: необходимо было сформулировать «главные основания», которыми следовало руководствоваться при экспертизе проектов, разработанных по «Программе» 21 апреля, заведомо ее ревизующих. Если по группе вопросов о правовом положении крестьян сформулированные «Главные основания» только слегка корректировали пределы вотчинной власти помещика, то вопрос о поземельных отношениях крестьян и помещиков получил следующую редакцию в «Главных основаниях»: «Способствовать всеми возможными мерами к ограждению большого сельского хозяйства, но без стеснения личной свободы крестьян и без нарушения тех прав, кои будут им дарованы, оказывая всемерно покровительство устройству и малых хозяйств, дабы сохранить нашу земледельческую промышленность и устранить всякое опасение в доставлении хлеба, нужного для продовольствия войска и городов, и поддержать нашу хлебную торговлю с иностранными государствами» 1.
Иными словами, Главный комитет был вынужден признать, что ориентация только на интересы крупного, т. е. помещичьего, хозяйства грозит нарушением того хлебного баланса, который необходим государству, а отсюда вытекает государственная необходимость поддержки и крестьянского сельского хозяйства. Это означало признание комитетом выкупа крестьянами полевого надела в качестве всеобъемлющего принципа реформы, т. е. неотвратимости буржуазной эволюции как помещичьего, так и крестьянского хозяйства в результате реформы. Конкретизация приемов осуществления выкупа в «Главных основаниях» отсутствует. Возможно, это результат своеобразного компромисса, так как признание выкупа крестьянами полевого надела было достигнуто в результате яростного спора его сторонников (Ростовцев, Ланской и Блудов) с его противниками (Гагарин, Панин, Адлерберг, Долгоруков, Муравьев). Но скорее всего еще очень призрачны и иллюзорны были представления самого Ростовцева, как можно видеть из его «Извлечения». Механизм выкупа предстояло еще разработать.
4 декабря 1858 г. Александр II подписал журналы всех трех заседаний Главного комитета, и в тот же день было высочайше утверждено повеление «Об основаниях, которые должны служить руководством при рассмотрении проектов положений губернских комитетов». Этот день завершил создание формулы реформы. Применение ее при подготовке законодательных актов было делом будущего.
read comments (0)
Итак, «Извлечение» Ростовцева и представление Ланского от 16 октября били в одну точку: освобождение крестьян без земли — не освобождение, необходимо наделение освобождаемых полевым наделом на постоянное пользование с перспективой его выкупа. Совпадали и предложения по процедуре рассмотрения проектов губернских комитетов в Главном комитете, вернее, в комиссии, созданной из его членов во главе с Жуковским. Ростовцев утверждал, что, хотя Жуковский — «человек... во всех отношениях отличный», все же ему будет просто физически невозможно осилить работу по анализу проектов. Выход он видел в подключении всего аппарата Министерства внутренних дел, который должен предварительно проводить экспертизу этих проектов, выясняя, нет ли в них отступлений от намеченных целей, действительно ли они улучшают быт крестьян, а затем уже отправить эти проекты в комиссию для окончательного рассмотрения. «Вот основы,— заключает свое процедурное предложение Ростовцев,— которые, по крайнему моему разумению, должны быть положены для дальнейшего (и спешного и обстоятельного) хода работ комиссии».
Главный комитет на своем заседании 18 октября, на котором присутствовал царь, практически основные предложения Ростовцева включил в свое решение о порядке рассмотрения проектов губернских комитетов. В нем были повторены три условия, которые следует наблюдать при обнародовании губернских положений. Министр внутренних дел был уполномочен разослать циркулярное письмо, в котором комитетам предлагалось в своих проектах точно и подробно объяснить, в чем именно выражается улучшение быта крестьян. Была также принята идея об одновременном обнародовании утвержденных положений, но с существенной и принципиально важной поправкой. Главный комитет оставлял для себя и своей комиссии право «составлять одно общее для всей России Положение с необходимыми по разным местностям изменениями и частными положениями». Этим безусловно перспективным для работы комиссии новшеством реализовывалась вскользь сказанная фраза в «Программе» 21 апреля при перечислении 10 разделов проектов Положения. Это решение, безусловно, принижало значение выработанных губернскими комитетами проектов, усиливая влияние центральных учреждений на окончательное законодательное оформление реформы. А старую позицию последовательно отстаивало Министерство внутренних дел, которое сейчас получило поддержку Ростовцева. В целом, можно сказать, заседание 18 октября выявило новую расстановку сил в Главном комитете — альянс Ростовцева с Ланским при полной нейтрализации влияния Орлова, так как ряд проблемных вопросов «Извлечения» Ростовцева, которые в той или иной мере выдвигались и Ланским, решено было обсудить Главным комитетом. В том числе и вопросы о пределах вотчинной власти помещика и способах приобретения земли крестьянами. Возросшее влияние министра внутренних дел было продемонстрировано на второй день после подписания Александром II журнала заседания от 18 октября. Царь подписал журнал 26 октября, а уже 27 октября Главный комитет принял решение по записке Ланского от 16 октября. Тверскому комитету было разрешено представить свое постановление о выкупе полевой земли крестьянами, т. е. была дезавуирована правительственная программа, отрицавшая выкуп крестьянами земли. Правда, Главный комитет считал это свое решение сепаратным, не имеющим общей силы. Оно было одобрено царем, подписавшим через три дня журнал заседания 27 октября.
Защищая введение генерал-губернаторского надзора, Александр II еще в июле писал: «Кто может поручиться, что, когда новое положение будет проводиться в исполнение и народ увидит, что ожидания его, т. е. свобода по его разумению, не сбылись, не настанет для него минута разочарования? Тогда будет поздно посылать отсюда (т. е. из столицы.— Б. Л.) особых лиц для усмирения. Надобно, чтобы они были на местах» !. Этими же опасениями руководствовался и Ростовцев, предлагая такую систему законоположений, которая, по его мнению, заменит патриархальную власть помещика, «державшую доселе в спокойствии всю Россию, но при новом порядке вещей уже невозможную». Детализируя основы формирования местной власти, начиная с сельского мира и кончая «временными генерал-губернаторами», он постоянно подчеркивает мысль о необходимости сильной власти. Компетенцию сельского мира в регулировании жизни внутри общины он принципиально оберегал от детализации «подробностей», был против упоминания о телесных наказаниях, считая, что русского мужика нужно отучить от привычной для него розги. Подслащивая горькую пилюлю и не без оглядки на противников идеи о назначении временных генерал-губернаторов, он пишет, что «самый лучший и самый счастливый генерал-губернатор будет тот, который вовсе не проявит своей власти», т. е. которому не придется ее проявить.
Подготовку «Положения об управителях» (имений), Лесного устава и нового Устава о рекрутской повинности он считал также неотлагательно необходимой, хотя эти законоположения, по его мысли, вовсе не обязательно публиковать вместе с проектами губернских комитетов.
После утверждения губернских положений Главный комитет должен заново подготовить сельский устав, пересмотреть основы паспортной системы в стране в сторону облегчения личного передвижения и изменить все уголовное, гражданское и полицейское законодательство, а также положения о сословиях и повинностях.
Перед нами слабые, эмбриональные ростки будущих буржуазных реформ — судебной, земской, военной. Так Ростовцев расширил горизонты преобразований, начало которым должна положить крестьянская реформа. Конечно, в его рассуждениях и предложениях еще явственно видны отзвуки «Программы» 21 апреля, устойчивые стереотипы консервативного мышления, например в аргументации необходимости общинного устройства села: «Народу нужна еще сильная власть, которая заменила бы власть помещика. Без мира помещик не собрал бы своих доходов ни оброком, ни трудом, а правительство своих податей и повинностей». Но нужно быть слепым, чтобы не заметить сильную буржуазную струю в его основополагающих рассуждениях: «Личная свобода... должна вести крестьянина и к свободе труда, как к источнику его благосостояния. Без этих условий освобождение крестьян было бы только одним именем, и потому необходимо оградить надежность этих условий. Для сего необходимо включить в законоположения об освобождении крестьян и такие элементы, которые постепенно, безостановочно, в историческом их развитии усиливали бы возможность крестьянам делаться поземельными собственниками и вызвали Россию к новой жизни без потрясений государственных...» Какая четкая декларация эволюционного пути буржуазного развития России, толчком которого призвана стать реформа в его, Ростовцева, представлении! Однако следует отметить, что это представление не лишено значительной доли иллюзорности, когда автор излагает свои предложения о способах выкупа крестьянами своего надела. Но это иллюзии прогрессивной мысли, сознающей, что «чрезвычайно трудно интересы двух сословий, доселе жизненно неразрывных, поставить в равновесие без столкновений». «Это самая важная задача нашего комитета»,— делает заключение Ростовцев.
Таковы его рассуждения о задачах Главного комитета при рассмотрении проектов губернских комитетов. Вопрос же об их опубликовании для Ростовцева решается однозначно — они должны быть опубликованы одновременно при соблюдении трех условий: «1. Чтобы крестьянин немедленно почувствовал, что быт его улучшился. 2. Чтобы помещик немедленно успокоился, что интересы его ограждены. 3. Чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, отчего, ни на минуту же, и общественный порядок не нарушался». Конечно, эта формула пыталась совместить несовместимое. Думаю, что человек, видевший чрезвычайную трудность «поставить в равновесие без столкновений» интересы крестьян и помещиков, и сам знал об этом. Но эти «условия» настойчиво эксплуатировали то положение рескриптов об «улучшении быта крестьян», которым царь осторожно прикрывал свою идею отмены крепостного права, чтобы сейчас, трактуя ее прямолинейно, добиться определенного укрощения эгоистических интересов помещиков, в той или иной мере откровенно сформулированных в проектах многих губернских комитетов. Именно поэтому на первое место были поставлены интересы крестьян, так как даже минимальное удовлетворение их, как мыслил Ростовцев, и могло обеспечить общественный порядок. Недаром Ростовцев настаивал, чтобы сами комитеты при представлении своих проектов сформулировали в специальной записке, что именно улучшает быт крестьян.
На первый взгляд кажется по крайней мере странным, что Ростовцев придает такое значение в общем-то заурядным задачам Главного комитета. Когда же Ростовцев начинает перечисление компонентов, которые Главный комитет должен будет предусмотреть при решении этих задач, становится ясно, что автор «извлечения» ничуть не впадал в патетический раж. Он видит необычность целей реформы. «Ни один из способов, употребленных в Европе при изменении быта крестьян, не может быть принят за образец в России,— пишет он.— Там заботились не об освобождении крестьян (так как личную свободу крестьяне обрели давно.— Б. Л.), а о наделении их поземельной собственностью. России уже предлежит к разрешению две задачи. Первая — собственно освобождение, вторая — наделение крестьян землей. Наделение крестьян землею ныне же немедленно и комитет, и государь император признали невозможным, выкуп земли у помещиков правительством обошелся бы ему до миллиарда руб. серебром. У правительства нет и малой части таких баснословных богатств; выпуск же облигаций или заем в такую сумму произвели бы в России финансовую революцию. Сверх того русский крестьянин, за исключением малого числа губерний и некоторых промышленных местностей, не понял бы бинома для выкупа земли в несколько десятков лет и сказал бы: «Вот те и свобода, оброку надбавили!»
Эта обширная цитата свидетельствует прежде всего о том, что Ростовцев, военный по образованию и роду деятельности, все же волею обстоятельств смог овладеть сутью проблемы и далеко не поверхностно судил о ней. Далее, и это не менее важно, Ростовцев четко формулирует двуединость проблемы: освобождение с землей. Это тот элемент новизны, который радикально корректировал «Программу» 21 апреля. Автор трактует позицию комитета и царя несколько вольно, так как они мыслили реформу как освобождение с «усадебной оседлостью», и только. Но такая трактовка ему нужна, чтобы легализовать идею наделения крестьян полевым наделом на условиях постоянного пользования с перспективой его выкупа. Так обстояло дело с новым пониманием Ростовцевым сути реформы.
Для людей, близко знавших Ростовцева, это «мгновенное» превращение осторожного консерватора в «ревностного прогрессиста и отчаянного эмансипатора» было неожиданным и интригующим. Унковский утверждал, что Ростовцева потрясла просьба умиравшего сына загладить его, Ростовцева, давний грех выдачи Николаю I сведений о подготовке восстания в декабрьские дни 1825 г. деятельным участием в освобождении крестьян, после которой Ростовцев и стал писать уже известные нам «всеподданнейшие письма».
Вряд ли следует этот рассказ исключить из совокупности фактов, повлиявших на позицию Ростовцева, но превалирующее влияние на него оказали события в Эстонии, возбужденное состояние крестьян, о котором ему было хорошо известно. Не исключено, что определенную роль сыграла и безошибочная интуиция царедворца, почувствовавшего какие-то колебания Александра II, вызванные все тем же разговором с Кейзерлингом о недостаточности личного освобождения. Недаром ведь Семенов-Тян-Шанский, близко наблюдавший Ростовцева в это время, писал, что тот пренебрежительно называл «птичьей свободой» освобождение без земли, а именно ею была «остзейская» отмена крепостного права.
Но Ростовцев не ограничивался только экономической стороной реформы, он видел неминуемую ломку многих структур, покоившихся на крепостном праве, поэтому большую часть «извлечения» занимает вопрос о необходимых общих законоположениях, параллельных проектам губернских положений, которые должен разработать Главный комитет. Он делит эту законодательную работу на три этапа. Вместе с рассмотрением проектов нужно подготавливать законоположения о мирской общине, о правах и обязанностях (последнее непривычно, до сих пор во всех документах шла речь только о правах) помещика, о пособиях крестьянам для выкупа земли (это логически вытекало из построений Ростовцева о сути реформы), об устройстве бедных дворян и дворовых (обратим внимание на это любопытное сочетание!), о льготах помещикам от опекунского совета, о мировом суде, об уездной и губернской расправах и, наконец, о наказах начальнику уезда и временному генерал-губернатору.
В этом перечне общих законоположений Ростовцев повторяет идею создания сети временных генерал-губернаторств в России наряду с наличием гражданских губернаторов. Этот проект сопровождал и был частью консервативной «Программы» 21 апреля. Проект «Положения о временных генерал-губернаторах» был одобрен Александром II еще в мае 1858 г. Был даже составлен поименный список генерал-губернаторов, которые наделялись чрезвычайной властью для наблюдения за деятельностью губернских комитетов и оказания помощи в реализации реформы. Основная их задача виделась в обеспечении «общественного спокойствия».
После поездки царя позиции Ланского укрепились и вместе с тем он активизировал свои усилия в утверждении своей трактовки основ реформы. В августе он конфиденциально ведет переговоры с А. М. Унковским — предводителем тверского дворянства и председателем губернского дворянского комитета — о включении в проект положения идеи выкупа полевого надела. Ланской решил действовать так же, как Главный комитет, т. е. попытаться организовать давление губернских комитетов на правительство, только с позиций прямо притивоположных консервативным намерениям Главного комитета. Ланской выбрал Унковского в качестве партнера не случайно: он пользовался достаточным авторитетом в своем комитете, был связан с А. И. Кошелевым и В. А. Черкасским — руководителями либерального меньшинства Рязанского и Тульского губернских комитетов.
Результаты переговоров вскоре проявились. В отличие от трактовки «усадебной оседлости» в Московском комитете Тверской большинством в 14 голосов во главе с Унковским при 13 голосах против постановил считать, что «усадебная оседлость» включает и «все количество угодий, необходимое для обеспечения быта крестьян». Иначе говоря, снова всплыл вопрос о земельном обеспечении освобождаемых крестьян, о котором говорилось в заключении Ланского по поводу решения Ковенского комитета, заключении, отвергнутом Главным комитетом. На сей раз Ланской был осторожнее, в своем «отношении» тверскому губернатору он отверг такое толкование «усадебной оседлости», так как оно (подобно московскому, заметим мы в скобках) не соответствовало рескрипту, но вместе с тем заключил, что комитет может рассмотреть отдельно вопрос об усадебной оседлости и полевой земле для крестьян, легализуя таким образом вопрос о земельном обеспечении.
Большинство комитета во главе с Унковским в ответ на это «отношение» просило представить данный вопрос на высочайшее рассмотрение, в противном случае угрожая отставкой 14 членов комитета. 16 октября 1858 г. Ланской представил в Главный комитет записку под внешне нейтральным, чисто информационным заглавием: «О недоумении, возникшем в Тверском комитете по толкованию выражения «усадебная оседлость». На самом деле этот ход не был лишен лукавства и, во всяком случае, тонкой дипломатической игры. Комитет, в изображении Ланского, свою идею о выкупе не только усадебной, но и полевой земли, только «недоумевая», облек в понятие «усадебная оседлость». Но цель комитета — как можно лучше выполнить желание царя «улучшить и обеспечить быт крестьян», выраженное в рескриптах. Определенность целей этой записки, категорически формулировавшей то, что уже содержалось в ранних записках Ланского, но было отвергнуто Главным комитетом, может быть объяснено существенно важными событиями, произошедшими в сентябре — октябре. Прежде всего Ланской, наверное не без удовольствия, 2 октября передал в Главный комитет подробный отчет генерала Исакова о событиях в Эстляндской губернии («войне в Махтре»), причину которых генерал тщательно исследовал. Генерал без обиняков писал о том, что возмущение крестьян — прямой результат их освобождения без земли в 1816 г. и что новое положение 1856 г. тоже этот, коренной, вопрос не решило. Но записка Исакова могла остаться еще одним документом, отражающим личное мнение пусть влиятельного, но не слишком авторитетного лица для большинства членов Главного комитета, если бы не сопровождавшая ее резолюция Александра II: «Весьма замечательно и стоит, чтобы было представлено в Главный комитет» 1. Думается, что записка ничего нового для Александра II не сообщила, судя по его беседе с Кейзерлингом. Она только подтвердила те соображения, которые он вынес из этой беседы.
В указанные месяцы произошла и разительная метаморфоза во взглядах на освобождение крестьян влиятельного члена Главного комитета Я. И. Ростовцева. Если весной он следовал в фарватере консервативного Позена и это обеспечило появление весьма умеренной «Программы» 21 апреля, то начиная с 29 (17) августа он, будучи за границей, из Вильдбада отправил два, из Карлсруэ 9 сентября (28 августа) и из Дрездена 15 (3) сентября по одному «всеподданнейшему письму» Александру II. За каких-нибудь полмесяца Ростовцев изложил довольно стройную и заметно расходившуюся с его прежними взглядами на суть подготавливаемой реформы «программу» действий Главного комитета в связи с приближающимся завершением работ губернских комитетов по подготовке проектов Положений о реформе.
Содержание этих писем настолько расходилось с куцей «Программой» 21 апреля, что Александр II счел необходимым их обсудить в личных беседах с Ростовцевым, пригласив еще Ланского. Сам факт, что в этот узкий круг не попал ни один из членов Главного комитета, жестких сторонников «остзейского» варианта освобождения крестьян, уже сам по себе симптоматичен.
В результате этих совещаний в Гатчине Александр II предложил Ростовцеву подготовить «извлечение из всеподданнейших писем для соображений Главного комитета по крестьянскому делу». Перед нами писарская копия этого документа, которая наряду с другими копиями бумаг Ростовцева была переплетена в книгу под названием «Замечательные сведения по крестьянскому делу». Рассмотрим подробно ее содержание. В преамбуле Ростовцев пишет: «Главному комитету подлежат ныне к разработке два коренные вопроса, от которых зависят судьбы России, тут иногда, по-видимому, неважная ошибка может разрастись в громадные последствия. Два вопроса эти суть: рассмотрение положений губернских комитетов и их обнародование».
10 августа 1858 г. Александр II выехал на смотр войск, расположенных в центральных губерниях России. Он посетил Тверскую, Московскую, Костромскую, Ярославскую, Нижегородскую и Владимирскую, а по дороге на Варшаву — Смоленскую, Минскую, Виленскую и Ковенскую губернии. За сорок дней поездки (она завершилась 20 сентября) он выступил с речами во всех 10 губерниях, отстаивая «главные основания» рескриптов, и полемизировал с позицией некоторых губернских комитетов.
Демонстративно тепло он обратился к тверскому дворянству, которое, как он сказал, «уже неоднократно доказало мне свою преданность и готовность, вместе с другими губерниями, всегда содействовать общему благу... Вы знаете, как ваше благосостояние мне близко к сердцу,— продолжал Александр II,— надеюсь, что вам также дороги интересы ваших крестьян, поэтому я уверен, что вы будете стараться устроить так, чтобы было безобидно для вас и для них». И далее сказал то, что должно было быть услышано во всех губернских комитетах: «В действиях нам разойтись нельзя; наши цели одни — общая польза России... убежден, что вы мне будете содействовать, а не препятствовать». Эта речь была своеобразным прологом поездки, предпринятой с целью форсировать работу губернских комитетов и ослабить растущее сопротивление наметкам рескриптов. Совершенно иные ноты звучали в его речи перед московским дворянством. «Я всегда говорю правду и, к сожалению, благодарить вас теперь не могу. Вы помните, когда я, два года тому назад, в этой самой комнате говорил вам о том, что рано или поздно надобно приступить к изменению крепостного права и что надобно, чтобы оно началось лучше сверху, нежели снизу. (Прервем речь царя, чтобы обратить внимание читателя на осторожную формулу «изменения крепостного права», а не его отмену.— Б. Л.) Мои слова были перетолкованы,— продолжал Александр II.— После того я об этом долго думал и, помолясь богу, решился приступить к делу. Когда вследствие вызова Петербургской и литовских губерний были даны мной рескрипты, я, признаюсь, ожидал, что московское дворянство первое отзовется, но отозвалось нижегородское, а Московская губерния — не первая, не вторая, даже не третья. Это мне было прискорбно...» Как видим, император не мог забыть сопротивления московских крепостников и, чтобы подчеркнуть это, даже отступился от истины, называя первой откликнувшуюся губернию Петербургскую, столичную, какой являлась и «порфироносная вдова». Но дальше он раскрывает свою особую заинтересованность в поддержке московского дворянства: «Помните, что на Московскую губернию смотрит вся страна. Я готов всегда сделать для вас все, что могу; дайте же мне возможность стоять за вас». Он прямо говорит, что считает дворянство «первой опорой престола», но «вы для своей же пользы должны стараться, чтобы вышло благо для крестьян... Понимаете ли, господа?». И здесь он решительно критикует трактовку усадебной оседлости Московского комитета и заявляет: «Я под усадебной оседлостью понимаю не одни строения, но и всю землю».
Вряд ли «всю землю» следует расценивать как нечаянную оговорку, так как речь была тщательно продумана. Трактовать же эту фразу можно и в том плане, что речь идет об усадебной только земле, поскольку она произнесена в этом контексте, но можно ее понять и в буквальном смысле: «вся земля» означает весь крестьянский надел. В этой речи больше, чем во всех остальных, звучит мотив необходимости «жертв» и уступок во имя государственных интересов — «война в Махтре» недвусмысленно руководила этим призывом Александра II. Лейтмотивом всех его выступлений был призыв к помещикам гармонизировать «частные выгоды свои с общей пользой», т. е. государственными интересами.
В поездке царь мог убедиться в том, что крестьянство уверено в скором освобождении. Донесения губернаторов в Министерство внутренних дел недвусмысленно об этом свидетельствуют. Если даже ограничиться губерниями, которые посетил царь, и временем его поездки, то увидим, что в сентябре крестьяне с. Твердиславля Нерехтского уезда Костромской губернии самовольно установили дни отбывания барщины помещице, а когда помещица их заставляла работать в другие дни, 12 крестьян отправились с жалобой на владелицу. Причину этого «своеволия» губернатор генерал-майор И. В. Романус недвусмысленно видит в уверенности крестьян в скором освобождении 1. Только за август — сентябрь 1858 г. «Хроника» крестьянских выступлений на почве ожидания освобождения насчитывает 25 записей (статей) по губерниям, которые посетил Александр II, причем многие из этих выступлений сопровождались прошениями на имя царя 1. Во время поездки Александр II мог убедиться в том, что Главный комитет переоценивает силу консервативно настроенных помещиков в комитетах, направляя благодаря такой оценке реформу на «остзейский» путь.
Кстати, о влиянии «Колокола» на общественное мнение в России и, в частности, на «верхи» ее, свидетельствует письмо И. С. Тургенева А. И. Герцену от 7 января 1858 г., т. е. через полгода после выхода первого номера «Колокола». Тургенев, между прочим, писал: «Кстати еще — вот тебе анекдот, который, однако, ты не разглашай (курсив автора письма.— Б. Л.). Актеров в Москве вздумали прижать, отнять у них их собственные деньги; они решились отправить от себя депутатом старика Щепкина искать правды у Гедеонова (молока от козла). Тот, разумеется, и слышать не хочет; «тогда,— говорит Щепкин,— придется пожаловаться министру.— Не смейте.— В таком случае,— возразил Щепкин,— остается пожаловаться «Колоколу». Гедеонов вспыхнул и кончил тем, что деньги возвратил актерам. Вот, брат, какие штуки выкидывает твой «Колокол» \
«Верхам» были очень неприятны те «штуки», которые «выкидывал» «Колокол», и его психологическое давление на «верхи» было, возможно, куда чувствительней, чем то, которое оказывала пресса внутри страны, так как ее во всяком случае можно было «прижать», как это случилось с «Современником», опубликовавшим в апрельском номере записку К- Д. Кавелина (без указания автора), доказывавшую необходимость освобождения крестьян с земельным наделом за выкуп. Реакция была немедленной: Кавелин — преподаватель наследника престола — был уволен, цензуре было строго предписано следить за тем, чтобы публикации в печати не были противны духу «Программы» от 21 апреля 1858 г. Этот эпизод — лишнее доказательство того, каким ударом для «апрельской» твердой позиции сторонников «остзейского» варианта освобождения крестьян явилась «война в Махтре», разыгравшаяся в июне. Летом 1858 г. гул крестьянского возмущения ворвался в тишину высоких и высочайших кабинетов, показав всю опасность иллюзии о возможности безземельного освобождения крестьян. А здесь еще и «Колокол» буквально бомбардировал петербургские кабинеты публикациями, в которых давались исторические аналогии «остзейского» и прусского вариантов освобождения крестьян и подробно анализировались прусские меры по выкупу крестьянами земли. Сопоставление подводило читателя к выводу о преимуществах прусской реформы крепостной деревни, которая завершалась крестьянским выкупом земли.
Инцидент с Пятовым помог Министерству внутренних дел перехватить инициативу в руководстве действиями губернских комитетов, что окончательно обозначилось в июле, когда Ланской представил свои «соображения» в Главный комитет по поводу работ Виленского и Ковенско-го комитетов. Обсуждая вопрос о выкупе усадеб, комитеты пришли к выводу, что в условиях Литвы возникают трудности в его осуществлении. Возможно, что подворное землепользование при хуторской системе действительно создавало бы серьезные трудности при попытке отделения усадьбы и усадебной земли от непосредственно прилегавшей к ней земли полевой. Виленский комитет видел выход в признании за крестьянами права постоянного пользования полевой землей, а Ковенский шел еще дальше, предлагая выкуп полевой земли. Это также было отклонением от «Программы» 21 апреля, которая вообще о полевой земле не упоминала.
Ланской, который еще в своем «Дополнительном отношении» Назимову 21 ноября 1857 г. затрагивал вопрос о полевой земле крестьян, хотя в рескрипте 20 ноября 1857 г. о ней речи не было, ухватился за идею Ковенского комитета и предложил Главному комитету одобрить ее в следующей формулировке: «о замене выкупа усадеб выкупом вообще крестьянских угодий». Главный комитет, конечно, на это не пошел, но предложение Ланского было еще одним веским ударом по стремлению освободить крестьян без земли. Так или иначе, но наступил тот момент в подготовке реформы, когда нужно было решить вопрос о полевом наделе крестьян. Нельзя отказать в последовательности консервативному Московскому комитету, который толковал «усадебную оседлость» без усадебной земли, имея в виду только жилище и хозяйственные постройки крестьян; усадебной землей в его толковании являлась земля, на которой стоит «усадьба». Нетрудно представить, что означала для подмосковного крестьянина земля под огородом или садом, выгонная земля, и какую ценность представляли эти окультуренные, унавоженные и ухоженные земли, на которые позарились крепостники. Так что разноголосица мнений в губернских комитетах имела широкую амплитуду: от идеи предоставить крестьянам полевой надел за выкуп до стремления урвать у них и усадебную землю.
Касаясь поведения войск при подавлении восстания, Александр II сообщает, что известие о жертвах его неприятно поразило,— он мог бы согласиться с неизбежностью жертв, если бы они привели к успокоению. А затем очень интересная тирада царя: «Я вам по-отечески доверяю и желаю, чтобы вы были довольны и чтобы крестьяне могли быть довольны. Вы... безусловно, не хотели такого влияния нового положения. Это результат несовершенства закона, и я убежден, что вы этого не хотели.
...Скажите своему дворянству, что я ему доверяю, но первостепенным делом является уточнение закона. Нужно преодолеть плохие последствия кадастра. Жалобы крестьян на помещиков, к сожалению, в большом количестве поступили ко мне в Гапсале (это курорт, где был Александр II.— Б. Л.). У вас, однако, уважают закон, что, к сожалению, в империи встречается не везде. К. Но и крестьяне сделали шаг вперед в понимании закона и права по сравнению с 1816 г.
Л. 1816 г. дал им свободу.
К. В 1804 г. попытались регулировать повинности и получили волнения, в 1816 г. дали свободу без беспокойств. Сейчас, когда снова коснулись регулирования барщинных работ, определенных «Положением 1804 г.», возникли снова волнения.
А. Это свидетельство сложности задачи.
К. Вопрос [освобождения.— Б. Л.} личности — легкий, материальный — сложнее...
А. Скажите дворянству, что, когда оно ошибается, пусть открыто это признает и спешит внести поправки в свои предложения. Я ему доверяю по-отечески — мы хотим того же. Оно должно делать это в его же собственных интересах. [Вопрос] высшей важности, чтобы тяжесть барщины не росла» \
Беседа очень хорошо отражает позицию Александра II, который как бы обращается к губернским комитетам, предупреждая их от увлечения своими эгоистическими интересами в ущерб интересам общеклассовым. Эту позицию можно назвать стратегической, но в беседе вполне определенно вырисовывается и тактическая: не допустить ухудшения положения крестьян — не поднимать уровень повинностей выше существующего в условиях эстляндских. А русских? Очевидно, не лишать крестьян земли, которой они пользуются. Таким образом, «война в Махтре» дала толчок дальнейшей радикализации первоначальных оснований «улучшения быта крестьян».
Следует добавить, что через три дня после беседы Александра II с Кейзерлингом и конечно же независимо от нее «Колокол» начинает публикацию статьи, вероятно написанной Ю. Ф. Самариным, в которой резко критикуется «Программа» от 21 апреля 1858 г. и прямо ставится вопрос о том, что правительство не должно устраняться от выработки «Положений». Оно не должно перекладывать важнейшее дело целиком и полностью на очень неустойчивые плечи комитетов, а четко «утвердить за крестьянами право собственности на мирские земли и вознаградить за них дворянство» 2. Совершенно очевидно, что Александр II, внимательно читавший «Колокол», не мог не ощутить давление «снизу» и не мог не считаться с ним.
Не последнее место при принятии этого решения занимает впечатление, вынесенное Александром II из его беседы с предводителем эстляндского дворянства графом Кейзерлингом, состоявшейся 12 июля 1858 г. в Петергофе. Эта беседа имеет свою предысторию. Открытие комитетов и действия помещиков на местах вызвали ответную реакцию крестьянства, скорее защитную, чем наступательную,— помещичьи крестьяне чутко реагировали на подготовку «улучшения [их] быта». Факты активизации крестьянского движения в начале 1858 г. стали фигурировать в двухнедельных донесениях министра внутренних дел царю, которые составлялись по высочайшему распоряжению. Правда, Ланской всячески старался приуменьшить значение этих фактов, не желая давать в руки «реаков» козырь против преобразований. Но так или иначе царю было известно о нарастании напряженности в отношениях между крестьянами и их помещиками. Эту напряженность он мог объяснить наличием крепостного права, что лишний раз для него служило доказательством правильности идеи реформы. Но вот грянул гром: в апреле начались крестьянские выступления в Эстонии, в непосредственной близости от границ столичной губернии, а главное, среди крестьянства, которое получило личную свободу еще в начале века.
Волнения начались в связи с введением нового Эстляндского положения 1856 г., которое было разработано тамошним дворянством и призвано регулировать вопрос о крестьянских повинностях за пользование помещичьей землей, так как крестьяне вышли на волю без всякой земли, Волнения развивались столь стремительно, что к июню ими было охвачено уже свыше 70 мыз (помещичьих имений), крестьяне оказали сопротивление воинским частям, вызванным для усмирения; началась «война в Махтре» (такое название носило селение — центр восстания). В июне Ланской представил Александру II доклад «О бунтах крестьян в Эстляндской губернии против воинской команды», содержание которого побудило царя в тот же день —3 июня,— когда он получил доклад, отправить генерала своей свиты Н. В. Исакова на место происшествия. Тот уже 14 июля прислал Александру II доклад, анализирующий события в Эстонии, где движением была охвачена 'Д крестьянского населения. Сведения о восстании и расстреле крестьян просочились в зарубежную (немецкую) печать. Даже горячие сторонники «остзейского» варианта освобождения могли убедиться в социальной опасности такого исхода реформы. В этой обстановке и состоялась беседа Александра II с Кейзер-лингом. Почти стенографическую запись ее оставил Кейзерлинг, правда на немецком языке. Вот ее текст в моем переводе:
«Александр II. Все у вас успокоилось?
Кейзерлинг. Инцидент (имеется в виду восстание в Махтре.— Б. Л.) полностью исчерпан, но новые недоразумения не исключены.
А Каковы первопричины?
/С Результаты введения законодательства о повинностях, основанных на кадастре, заранее не известны.
А. Я прерву. Вы сами разработали новое положение о кадастре, оно тщательно проверялось и наконец утверждено, и если оно несколько неясно или несовершенно — не Вы ли в этом виноваты?
/С Мы несем за это вину, но что в некоторых случаях кадастр устанавливает больше барщины, чем крестьяне отбывают,— этого мы не учли (уловка, чтобы оправдаться перед царем.— Б. Л.).
А. Больше повинностей, чем существующие,— этого я не ожидал, и ваши личные убеждения по этому вопросу вы должны изменить. Я думаю, что именно двусмысленность мер при введении положения и дала настоящий повод для волнений».
Так как комитеты должны были во втором периоде реализовывать выработанные ими «Положения», то ясно, что решение о прекращении срочнообязанных отношений оставалось за ними. Молчала «Программа» и о полевом наделе для крестьян. Если сравнить эту «Программу» с «Дополнительным отношением» Министерства внутренних дел, сопровождавшим рескрипт Назимову от 20 ноября 1857 г., то можно констатировать определенный откат назад. «Дополнительное отношение» определяло срок переходного состояния не свыше 12 лет, оно недвусмысленно фиксировало и необходимость, кроме выкупа усадебной оседлости, наделения крестьян полевым наделом за повинности, причем надел раз и навсегда отделялся от помещичьей земли, что было слабым намеком на возможность выкупа и полевого надела. Этот откат вовсе не ревизовал букву и дух рескриптов, они давали возможность и такой трактовки, как, впрочем, и трактовки Министерства внутренних дел, которое в данном эпизоде оказывалось на более прогрессивных позициях, чем Главный комитет.
Как и следовало ожидать, в губернских комитетах ободренные «реаки» (это словечко — сокращение слова «реакционеры» — вошло в обиход, так что мы его можем встретить и в письмах И. С. Тургенева, и Н. А. Милютина, и других либеральных сторонников реформы) подняли головы после начального периода растерянности, и уже в июне 1858 г. большинство Нижегородского губернского комитета по инициативе такого «реака» Пятова выдвинуло требование выкупа за личное освобождение крестьян. Это уже был открытый вызов «основаниям» рескриптов, тем более что Пятов при поддержке большинства продолжал председательствовать на заседании комитета, когда несколько членов меньшинства и противников этого демарша во главе с председателем комитета предводителем дворянства губернии Болтиным покинули зал заседания. Этот случай был умело использован Ланским, когда он получил донесение губернатора Муравьева об инциденте. Он немедленно 26 июля представил Александру II записку «О несогласии между членами Нижегородского комитета». Эпическое, нейтральное заглавие скрывало весьма решительные предложения Ланского: отменить решение большинства, Пятову объявить «высочайший» выговор, а меньшинству высказать «высочайшее благоволение», поручить губернатору возобновить прерванные заседания комитета и объявить «высочайшую волю» неукоснительно придерживаться идей рескрипта. Александр II на следующий же день наложил резолюцию на этот документ: «Исполнить и внести в Главный комитет».
Так консервативный экстремизм группы Пятова сыграл злую шутку со всеми консерваторами, которые даже после этого инцидента пытались добиться выкупа личности крестьян (например, ходатайство Воронежского комитета «о вознаграждении помещиков за отходящее от них крепостное право», отклоненное в декабре 1858 г.— на сей раз уже Главным комитетом).
Ланской, обратившись с запиской к Александру II, тактически выиграл, так как поставил Главный комитет перед свершившимся фактом, явно шедшим вразрез с желанием большинства его крепостнически настроенных членов, ожидавших, что губернские комитеты выработают условия реформы, максимально приближенные к «остзейскому» варианту. Следует отметить и позицию Александра II, который в других случаях донесения министра внутренних дел по крестьянскому вопросу отправлял с резолюцией: «представить через Главный комитет». В данном случае он действовал иначе, поставив комитет перед свершившимся фактом.