Государственный переворот в России 1861 года
Реформы и их влияние
Рубрика 'Почему «переворот 1861 г.» не стал «революцией сверху»?'
Откроем «Советский энциклопедический словарь», изданный в 1980 г., и прочтем, что слово «революция» вошло в наш язык от позднелатинс-кого revolutio, означавшее поворот, переворот. Если стать на чисто лингвистическую позицию, заголовок этой главы — логический нонсенс: как это «переворот» не стал «революцией», если он и означает революцию? Вот почему в нашей исторической литературе долгие годы все преобразования 60—70-х годов прошлого века в России именовались реформой или реформами, несмотря даже на то, что В. И. Ленин в своей известной лекции о государстве, прочитанной в Свердловском университете 11 июля 1919 г., говорил о них как о перевороте1. Однако Ленин не идентифицировал русский переворот с буржуазными революциями, а только указывал на его подобие им.
В наше бурное перестроечное время, когда происходит благотворная переоценка ценностей, в том числе и в обществоведении, и историческом сознании народов, крестьянская реформа 60-х годов с легкой руки авторитетного экономиста Г. X. Попова «реабилитирована», так как указанный автор смело пересмотрел ставшие уже привычными догматические оценки этого исторического явления. Но внешняя аналогичность исторической ситуации прошлого с нашим временем все более и более актуализирует историю переворота 1861 г. И вот уже прекрасный прозаик, пользующийся огромной популярностью Борис Васильев, в статье «Любить Россию в непогоду», делясь с 10-миллионным читателем «Известий» своими мыслями об истории нашего отечества, называет Александра II «революционером на троне». С таким же успехом можно было бы графа Бенкендорфа назвать «русским Руссо», так как он еще в 1827 г. назвал крепостное право «пороховым погребом под империей». И пошла писать губерния: публицисты и писатели калибром поменьше, почти микроскопическим, забегая «вперед прогресса», уже величают Столыпина «великим реформатором», а Николай II, оказывается, в истории должен занять место только в сонме великомучеников, что вызвало недоумение даже Н. Н. Берберовой — человека, оказавшегося в потоке первой волны эмиграции.
read comments (0)
Иное дело реформы Александра II. Следствием их реализации была замена общественной структуры: вместо России феодальной рождалась Россия буржуазная. И это обстоятельство свидетельствует об объективной основе возможности «революции сверху» на рубеже 50—60-х годов XIX в. Именно «революции сверху», а не революции вообще. В ленинской концепции реформы 1861 г. убедительно разработана критика ограниченности ее по сравнению с революцией, но альтернатива «революции сверху» только обозначена и не развернута. Эйдельман, акцентируя внимание на прогрессивных чертах преобразований, восстанавливает справедливую оценку ее исторической роли, о которой квазимарксистские историки предпочитали говорить скороговоркой, но снимает полностью альтернативу «реформа — «революция сверху». А в исторических условиях 50—60-х годов только такая альтернатива и существовала, поэтому оценивать реформы только с точки зрения воображаемых завоеваний революции «снизу» — пустое занятие, так как в тех условиях не могло быть революции «снизу», ибо не было важнейшего субъективного фактора — революционного класса, сознательно и последовательно готового вести борьбу за победу буржуазного строя. Но существовало освободительное движение, первый этап которого — дворянский — при всех программных нюансах в конечном счете все же нес на своем знамени идею «революции сверху», независимо от того, кто ее должен совершить, то ли царь-«рево-люционер» по собственной инициативе или под давлением восставших инсургентов, то ли сами восставшие инсургенты. Революция для народа, но без него и есть «революция сверху». Герцен, поднявший знамя декабризма, в конце 50-х годов, обращаясь к Александру II, вовсе не впал в либеральную ересь, он видел только одну реальную возможность революции — «революции сверху» и апеллировал к тому, кто мог ее реально совершить. И даже в радикальной критике Огаревым крестьянской реформы, содержащей рефрен «Народ царем обманут», слышится горькое разочарование в связи с несбывшимися надеждами.
1 августа 1857 г. «Колокол» Герцена утверждал: «Мы не только накануне переворота, но мы вошли в него... Государь хочет перемен, хочет улучшений... Правительство само должно приняться с ними (т. е. с мыслящими людьми в России.—Б. Л.) за работу общественного пересоздания, за развитие новых форм, новых органов жизни». И далее «Колокол» уверяет: «Нынешнее правительство могло бы сделать чудеса без малейшей опасности для себя», так как «такого положения, как Александр II, не имеет ни один монарх в Европе — но кому много дается, с того много и спросится!..» Герцен толкает Александра II к «революции сверху» и объясняет ему, что бояться не надо, ибо он ничем не ограниченный самодержец. И 15 февраля 1858 г., когда уже открыто заговорили о приступе к освобождению крестьян, «Колокол» торжественно заявляет: «Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая,— а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России, он столько же наследник 14 декабря, как Николая. Он работает с нами — для великого будущего». Революционер Герцен вовсе не догматик идеальной революции обязательно «снизу», он прагматик, для него первое реальное действие Александра II — свидетельство, что царь — преемник революционеров 14 декабря 1825 г. в той же мере, как наследник Николая, и это его не смущает. Для Герцена действия Александра II знаменовали, и это было действительно так, начало «революции сверху», потому что отмена крепостного права в условиях России конца 50 — начала 60-х годов XIX в. означала радикальное изменение экономического, в первую очередь, строя, которое неминуемо должно было затронуть устои строя политического. И если последний подвергся бы такой же радикальной перемене, произошла бы та самая «революция сверху», которая означала бы реализацию наследия 14 декабря. Но этого не произошло: наследие Николая I оказалось сильнее, чем наследие 14 декабря в помыслах и действиях возможного «революционера на троне», каким представлял себе Герцен Александра II, когда он его приветствовал библейским «Ты победил, Галилеянин!..» В данном контексте важно отметить, что настоящий наследник 14 декабря, великий демократ Герцен, был глубоко убежден в возможности руками царя-реформатора осуществить то, к чему стремились декабристы. Это обеспечивало Александру II поддержку левого фланга своей социальной опоры — дворянства (не забудем, что декабристы — дворянские революционеры, а Герцен — последний их представитель, хотя и первый «народник»), но в этой социальной опоре был еще аморфный, политически инфантильный, но количественно преобладающий центр при очень активном правом консервативном фланге.
Хотя наше новое мышление признает приоритет общечеловеческих интересов над классовыми, мы не можем не видеть, что в истории всегда шла борьба не только классовых интересов, но и общенациональных с классовыми. На диалектике этой борьбы и зижделось государственное устройство. Государство в России рассматриваемого времени было дворянским, помещичьим. Но всякий господствующий класс только тогда может удержаться у власти, если он, выражая свои узкоклассовые интересы, вместе с тем защищает и интересы общества в целом, общенациональные интересы. Это обычная картина жизни государства в «спокойные» времена. Когда же наступают кризисные времена и узкоклассовые интересы господствующего класса приходят в резкое столкновение с общенациональными, государственная власть, владея таким оружием, как ее относительная самостоятельность, должна сделать выбор между узкоэгоистическими интересами своей опоры и общенациональными интересами, причем, отдавая приоритет общенациональному, власть на самом деле защищает долгосрочные фундаментальные интересы своей опоры. Александр II выбрал именно этот путь и сделал по нему первый и решительный шаг. Шаг, который он не мог не сделать. Слишком уж зажился этот средневековый институт — крепостное право. Это было настолько пережиточное явление, что Маркс, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к Николаю I, заметил, что и Николай, будь он жив, также отменил бы крепостное право '. Но, строго говоря, отмена крепостного права означает только модернизацию феодального строя, а отнюдь не его ликвидацию. Ведь наделение бывших помещичьих крестьян гражданскими правами и землей за определенные повинности переводило их в то положение, в котором пребывали миллионы государственных крестьян, т. е. произошел отказ от крепостнической, помещичьей формы феодального строя в пользу государственного феодализма. Так обстоит дело с точки зрения чистой теории. Это нам объясняет глубинные причины решительности Александра II при отмене крепостного права, несмотря на вполне реальное и достаточно сильное сопротивление этому акту помещиков, эгоистически отстаивавших явно старинную привилегию. Но отмена крепостного права в реальных исторических условиях середины прошлого века нанесла смертельный удар феодальному строю, находившемуся в состоянии затяжного кризиса. Этот объективно-исторический результат приписывается реформатору, в то время как он в нем «не виноват». Поскольку крепостное право было краеугольным камнем государственного устройства и его атрибутов (армии, права, административного управления), нельзя было их оставить в неизменном виде: они просто не могли бы функционировать на старой основе. В реформе этих институтов Александр II мог сделать второй шаг, именно тот, который бы превратил реформу в «революцию сверху». Таким шагом было бы допущение представительных учреждений не только на губернском уровне, какими должны были стать по земской реформе земства, а на уровне общегосударственном.
На второй день после заседания Совета министров, одобрившего проект земской реформы, 29 июня 1862 г. министр внутренних дел Валуев записывает в своем дневнике, что Александр II на этом заседании затронул вопрос о конституции и заявил, «что противится установлению конституции не потому, что он дорожит своей властью (император, конечно, лукавил.—Б. Л.), но потому, что убежден, что это было бы несчастьем России и привело бы ее к распаду». И далее сообщается о реакции царя на записку Валуева от 26 июня, где, между прочим, говорилось и о преобразовании Государственного совета в выборный совещательный орган. Эту запис-ску он послал шефу жандармов Долгорукову в расчете на то, что тот ее представит Александру II. В записке «О внутреннем состоянии России» это предложение обосновывалось тем, что дворянство стремится «иметь некоторое участие в управлении. До тех пор пока эти стремления не будут в известной мере удовлетворены, не будет ни мира, ни перемирия» '. Реакция Александра II формулируется Валуевым так: «Преобразование теперь он считает несвоевременным, но не прочь от него впоследствии» 2. Даже чисто бюрократическая логика подсказывала, что местные представительные учреждения, коль скоро они уже допущены, должны были в таком централизованном государстве, каким была империя, «увенчаться» каким-то подобным же верховным органом. Валуев видел его в выбираемом (конечно, дворянами) Государственном совете, Катков — в Земском соборе. От Александра II требовалось совсем немного — нечто, что" может быть названо программой-минимум «революции сверху». Но он на это не пошел. Почему же? Не понимал необходимости такого шага? Тогда бы он решительно отверг предложение Валуева. Маневрировал? Возможно, но при этом он не мог рассчитывать, что туманное обещание возвратиться к этому вопросу кого-нибудь успокоит. Берусь утверждать, что Александр II не просто отделался отговоркой, а искренне полагал «несвоевременной» такую меру. И можно с ним согласиться. Продворянский ходатай Валуев был, конечно, очень далек от желания демократизировать государственный строй, он хотел открыть клапан для дворянской консервативной оппозиционности, недовольной крестьянской реформой и негодовавшей на действия «красной» бюрократии, которой удалось провести закон о крестьянской реформе. В условиях, когда только разворачивалась реализация «Положений 19 февраля 1861 г.», дать такую уступку дворянству означало* развязать организованное сопротивление реформе, чего Александр II допустить не мог. Вспомним, что Н. А. Милютин не допустил собраний вызванных в Петербург представителей губернских комитетов, понимая, как и его великий современник Карл MiapKc, что «созыв «нотаблей» — начало революции»: правда, Маркс, страстно желая революции, не замечал, что она могла быть консервативной. В начале XIX в. республиканец Лагарп не рекомендует своему бывшему ученику Александру I идти на создание представительных учреждений, ограничивающих самодержавие, опасаясь консерватизма и неприятия дворянами каких-либо реформ (а ведь представительные учреждения заполнялись бы дворянами в первую очередь), через несколько десятилетий Александр II мыслит, в общем, по-лагарповски. Но саму идею не отвергает. Однако когда в апреле 1863 г. Валуев вновь попытался возвратиться к своей идее, Александр II вновь уклонился от ответа. Квалифицировать деятельность Александра II как «зигзаг направо» вряд ли можно, так как он торопит с реформами, затрагивавшими важнейшие прерогативы государственного аппарата, и в 1864 г. одна за другой получают законодательное оформление земская и судебная реформы. Если бы, допустим, у царя пожары летом 1862 г. в Петербурге или еще более грозное событие — польское восстание, вспыхнувшее в начале 1863 г., или взлет крестьянского движения, связанный с объявлением и реализацией крестьянской реформы, вызвали импульс торможения, то, очевидно, ему следовало попридержать и земскую, и судебную реформы. Но этого не случилось. Стало быть, «зигзаги», колебания, которые обычны для любого политика, принимающего судьбоносные решения, у Александра II вызваны не столько внешними обстоятельствами, сколько внутренней сутью политических установок этого человека. Эта суть — «николаевское наследие». Оно диктовало тактику царю, который, прежде чем приступить к реформам, убрал с политической арены наиболее одиозных деятелей николаевской эпохи — «зигзаг» как будто в сторону «наследия 14 декабря», а затем после законодательного оформления реформ убрал творцов реформ, вызывавших особое раздражение в консервативных кругах дворянства — «зигзаг» в сторону «николаевского наследия». Этот жест примирения с рассерженным дворянством сулил ему свое «прочтение» «Положений 19 февраля 1861 г.», тем более что в самих «Положениях» было достаточно простора для защиты эгоистических интересов помещиков. Этот жест был, конечно, менее опасен для крестьянской реформы, чем возможное новое «редактирование» «Положений» реформированным Государственным советом на основе представительности.
А Святейший синод, подогревая охранительную истерию, обратился к Александру II с предложением учредить ежегодный крестный ход в память о чудесном спасении его 4 апреля. Узнав об этом, митрополит Московский Филарет 22 апреля 1866 г. пишет письмо-протест обер-прокурору Синода. 4 апреля будет приносить с собой два воспоминания, рассуждает Филарет. Во-первых, чудесное сохранение жизни царя — «сохранить сие в живой памяти народа и желательно, и полезно». Во-вторых,— память о «жестокой крамоле» — и продолжает — «надобно ли каждый год торжественно напоминать народу, что возможно восстание против царя, которое он прежде почитал невозможным?» И подкрепляя свою позицию, напоминает, что Николай I ежегодно 14 декабря совершал благодарственное молебствие в своей придворяой церкви, «но всенародного церковного торжества по сему событию (т. е. подавлению восстания декабристов 14 декабря 1825 г.— Б. Л.) не учредил». Однако Филарет опоздал, еще 14 апреля Александр II «высочайше соизволил» «учреждение ежегодного повсеместного совершения в 4 день апреля крестного хода на городские площади... целодневным звоном» '. Этот эпизод не только характеризует Филарета как весьма дальновидного консерватора, но и отражает настрой Александра II.
И после выстрела Каракозова потрясенный Александр II действовал так же, как и до него. Если вслед за объявлением реформы 19 февраля 1861 г. были уволены в отставку ее активные «разработчики» и реализация законоположений практически была передана в руки людей, явно настроенных против нее, то и сейчас ключевые позиции, определявшие характер осуществления земской, судебной, школьной и цензурной реформ, были заняты новыми людьми — ставленниками крепостнического лагеря. Вместо В. А. Долгорукова, разрабатывавшего с Валуевым идею реорганизации Государственного совета, во главе III отделения стал консервативно настроенный П. А. Шувалов, вместо министра просвещения А. В. Головнина, либерального бюрократа, руководившего подготовкой университетской, школьной и цензурной реформ, пришел отъявленный крепостник и мракобес Д. А. Толстой, а сторонник быстрого и оперативного введения судебных уставов министр юстиции Д. Н. Замят-нин был заменен К. И. Паленом, достойным единомышленником Толстого и Шувалова. Эта сплоченная группа определяла атмосферу в Совете министров, из которого вскоре был вытеснен даже умелый царедворец, хотя и носитель «конституционной» идеи, П. А. Валуев. На его место пришел А. Е. Тимашев, тот самый, который в знак протеста против крестьянской реформы в 1861 г. ушел с поста управляющего III отделением с. е. и. в. канцелярии.
Эта смена караула позволила обуздать новую волну оппозиционных выступлений земств в связи с законом от 21 ноября 1866 г., лишавшим их значительных денежных доходов от земских сборов, налагаемых на торговые и промышленные предприятия. Узурпировав часть этих доходов, государственный аппарат ослаблял экономическую базу земств, а следовательно, и их политическое влияние на общество. В начале января 1867 г. Петербургское губернское земское собрание ходатайствует о созыве общероссийского земского собрания для обсуждения вопроса земского обложения. Это вызвало недвусмысленную реакцию царя, которая через полгода была оформлена в закон от 13 июня 1867 г. «О порядке производства дел в сословных и общественных собраниях», не только укоротивший поводок, но и надевший намордник на земские собрания. Их председатель получил дополнительные права на недопущение неприемлемых выступлений, а на гласных возлагалась личная ответственность за ход собрания, они могли подвергнуться взысканиям в судебном и административном порядке за принятие решений по вопросам, не подлежащим их компетенции; сами же решения не признавались действительными. К тому же ограничивалась гласность в их деятельности и попытках установления связей между собой. Это был прямой удар по всем «конституционным» проектам, в том числе и предложенному великим князем Константином Николаевичем, и вместе с тем первый сигнал грядущей эпохи контрреформ.
Обсуждение доклада в Комитете министров началось 20 ноября 1873 г. и продолжалось до марта 1874 г. на еженедельных его заседаниях. Через неделю после начала обсуждения Шувалов выступил с предложением привлечь общественных деятелей в центральное представительное учреждение для обсуждения проблемы сельского хозяйства как важнейшей во внутренней политике. Ссылаясь на опыт разработки крестьянской реформы при участии дворянства, он предложил передать обсуждение вопросов, поднятых в докладе и свидетельствующих о «болезненном состоянии страны», в одну-две комиссии, в которых наряду с представителями ведомств участвовали бы и эксперты, избранные от земских учреждений. Это предложение встречало дружный отпор части членов Комитета министров, но с различных, порой прямо противоположных, позиций. Если председатель Комитета министров П. Н. Игнатьев испугался этих «предконституционных» заходов Шувалова, зная твердую установку на этот счет царя, то Д. А. Милютин, не доверяя Шувалову, опасался олигархического представительства и был недалек от истины. Двумя годами позже К. Д. Кавелин так же оценивал план Шувалова: «Знаменитая комиссия для исследования положения сельского хозяйства в России должна была подготовить введение дворянской конституции сверху» '. Шувалов предпринимает ряд сепаратных совещаний и бесед с влиятельными членами Комитета министров, чтобы реализовать идею о представительном совещании не только представителей земских управ, но и предводителей дворянства, на что хочет получить согласие и Константина Николаевича. Последний же решительно был настроен против приглашения предводителей дворянства. В конечном итоге на заседании 26 февраля 1874 г. Комитет министров принимает «Положение Комитета министров», которое низводит идею представительного совещания к собранию экспертов от сословных и общественных организаций, созываемых от случая к случаю. «Гора родила мышь» — записал в своем дневнике Д. А. Милютин 1. Естественно, что Александр II, правда после некоторого раздумья, 9 марта подписал журнал заседания Комитета министров от 26 февраля. Это «Положение» ничуть не колебало абсолютной власти монарха. Через некоторое время всесильный «Петр IV», как в кругах высшей знати окрестили Шувалова, оказался послом в Лондоне. По свидетельству самого Шувалова, его отставка с поста шефа жандармов состоялась после того, как Александр II его спросил: «Вы предпочитаете Лондон?», и получил утвердительный ответ. В вопросе был двоякий смысл: намек на стремление Шувалова к «конституционной» монархии (как мы знаем, куда более консервативного образца, чем английская) и вопрос о приемлемости для него нового назначения. Вполне возможно, что на удаление Шувалова из Петербурга свое влияние оказала фаворитка Александра II княжна Е. М. Долгорукова, которую супруга Шувалова демонстративно «не пускала к себе». Таким образом, провалилась и вторая, менее радикальная, чем валуевско-кон-стантиновская, попытка правительственного конституционализма. Предстояла третья, связанная с именем Лорис-Меликова. Он был неожиданной фигурой в высшем эшелоне власти. Храбрый генерал, он прославился в годы русско-турецкой войны 1877—1878 гг. штурмом Карса—неприступной турецкой крепости. В 1879 г. он был назначен временным губернатором Астраханской, Самарской и Саратовской губерний, когда в первой из них свирепствовала чума. И хотя Лорис-Меликов принял губернию уже в момент прекращения эпидемии, молва именно ему приписывала заслугу быстрой ее ликвидации, а главное, отмены чрезвычайных мер, введенных в связи с чумой.
После неудачного покушения А. К. Соловьева 2 апреля 1879 г. на Александра II (пять пуль, выпущенных из револьвера, не достигли цели) царь специальным указом Правительствующему сенату вводит временных генерал-губернаторов в Петербурге, Харькове и Одессе с чрезвычайными правами административной высылки, ареста любого лица, приостановления или закрытия периодических изданий. Им подчинялись все гражданские учреждения, судебные ведомства и учебные заведения. Такие же права получали и генерал-губернаторы Московский, Киевский и Варшавский. Это было практическим приостановлением законодательных актов о судебной, цензурной и университетской реформах. Если учесть и те меры усиления полицейского режима, которые были приняты для подавления «деятельности агитаторов» и в связи с убийством 4 августа 1878 г. шефа жандармов Мезенцева, то можно утверждать, что для общества была перекрыта та слабая струйка кислорода, которую несли реформы 60-х годов. Административный террор навис над страной.
И в качестве генерал-губернатора столицы был назначен герой Плевны И. В. Гурко, освободитель Софии в только что отшумевшей русско-турецкой войне, в Одессу — Э. И. Тотлебен, прославившийся еще в Крымской войне, а в Харьков — М. Т. Лорис-хМеликов. Назначение популярных военачальников на роль «сильной руки» должно было, по расчетам правительства, охладить «горячие головы» революционеров и успокоить взбудораженное население. Лорис-Меликову шел 55-й год, он имел опыт административной работы, был энергичен и умен, придерживался тактики беспощадного преследования «зла не только совершенного» революционерами, «но и злоумышления», с одной стороны, и действий, способных привлечь на сторону правительства «благонамеренных элементов». Эту политику позднее идеолог народничества Н. К. Михайловский окрестил «волчьей пастью и лисьим хвостом». Свою политику Лорис-Меликов изложил в отчете о деятельности в качестве генерал-губернатора Александру II 2 февраля, ровно за три дня до взрыва в Зимнем дворце, организованном Степаном Халтуриным. Взрыв в царском дворце поднял волну тревоги и растерянности в правительстве и высших кругах. Со всей очевидностью проявился «кризис верхов» — обязательный признак революционной ситуации, которая, как и первая, возникла при отсутствии в стране революционного класса, но, в отличие от первой, при гораздо меньшем размахе крестьянского движения, при отчаянных действиях фанатиков-террористов, стремившихся разбудить «спящий» народ удачными террористическими актами, коль скоро повальное «хождение в народ» 1874 г. не достигло целей, на которые рассчитывали пламенные идеалисты революции.
Большинство присутствовавших высказалось в поддержку Лорис-Меликова, но царь, склоняясь к позиции Победоносцева, еще не решился заявить об этом открыто. Состояние равновесия сил длилось до 21 апреля, когда состоялось очередное совещание при императоре. После него возникло ощущение, что победила линия либерального курса, но в тот же день Александр III в своем письме Победоносцеву пишет, что «грустное впечатление» на него произвели «Лорис, Милютин и Абаза»: «Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России...» * Отметим, что в этом интимном письме, писавшемся без всякой «дипломатии», террористический акт народовольцев не выдвигается как аргумент против продолжения деятельности в духе намерений Александра II. Так что не народовольцы торпедировали «Конституцию» Лорис-Меликова, а Победоносцев, который, воодушевившись полученным письмом, срочно строчит проект манифеста, где торжественно заявляет о необходимости защиты самодержавной власти «для блага народного от всяких на нее поползновений». 26 апреля он отправляет этот проект с письмом Александру III, и после свидания с императором в Гатчине «Победоносцев,— по дневниковой записи Е. А. Перетца,— чувствовал себя на высоте положения» 2. Заметим, что слова «от всяких на нее поползновений» интегрировали народовольцев-террористов и Лорис-Ме-ликова, Милютина и Абазу. Неудивительно, что в день опубликования манифеста — 29 апреля — Лорис-Мели-ков подал в отставку, а 30 апреля последовала отставка министра финансов А. А. Абазы. Катков в передовой статье «Московских ведомостей», откликаясь на манифест, писал: «Теперь мы можем вздохнуть свободно». Последняя попытка «карликового» шага к конституционной монархии по инициативе «сверху» кончилась полным провалом, откатом назад.
Таков на самом деле миф о «Конституции» Лорис-Меликова и ее провале.
Теперь вернемся к 60-м годам. Если бы Александр II в условиях общественного подъема завершил цепь реформ созданием представительного, пусть только законосовещательного учреждения вслед за земской, а еще лучше — за судебной реформой,— это было бы шагом к конституционной монархии, реализовало бы идею дворянских революционеров о «революции сверху», пусть не в той радикальной редакции, которая им представлялась. Но на эту высоту Александр II не взошел. Та же жалкая попытка Лорис-Меликова толкнуть его на действия, аналогичные действиям 50-х годов, после того как были последовательно урезаны земская и судебная реформы, только внешне, формально была похожа на продолжение реформ 60-х годов. Разбег преобразований 60-х годов не достиг своего логического финиша, самодержец до «революционера сверху» не дошел. Именно это и заставило русское освободительное движение сменить надежду на «революцию сверху» на лозунг «К топору зовите Русь!». Самодержавие упустило уникальную возможность, в порядок дня стала подготовка революции в ее классической форме.
Именно потому, что в русском историческом процессе не просматривается ни одна «революция сверху», наше отечество пережило за 12 лет XX в. три революции, из которых две первых — прямое следствие того, что «1861 год» их не предупредил.
Используя благоприятную для себя реакцию «общественности», Лорис-Меликов в сентябре 1880 г. собрал редакторов наиболее влиятельных газет и обратился к ним с призывом утихомирить страсти прессы. Он им сообщил, что видит задачу правительства в восстановлении в правах земских учреждений и судебных органов, т. е. в возвращении к духу реформ 60-х годов, но ни о каких новых реформах нечего мечтать. Разговоры о представительных собраниях он назвал «мечтательными иллюзиями». Это «увещевательное» действие было принято для того, чтобы ввести в рамки расходившуюся печать. Месяцем позже на совещании о печати под председательством Валуева, с 1879 г. уже председателя Комитета министров, Лорис-Меликов высказался за прекращение административного преследования печати, предложив возложить эту задачу на суд. Его позиция совпала с желаниями видных представителей журналистики, которые были приглашены на одно из заседаний. Но Валуев был другого мнения, и все разговоры, как говорится, ушли в песок. Приведенный эпизод свидетельствует о том, что Лорис-Меликов склонялся к мысли о необходимости строгого соблюдения норм уже осуществленных реформ, правда, считал возможным несколько поправлять отдельные из них в соответствии с новыми обстоятельствами, используя при этом организационный опыт их подготовки.
28 января 1881 г. Лорис-Меликов в докладе, представленном царю, отмечал, что осуществление предложенных им мер привело к стабилизации и укреплению правительственной власти и есть возможность завершить «великое дело государственных реформ». Эти реформы должны коснуться губернского управления, содержать некоторые дополнения к «Положениям 19 февраля», которые бы учли новые потребности крестьянства, усовершенствовать земское и городовое «положения», решить назревшие экономико-финансовые вопросы. Разработку соответствующих законопроектов следует поручить временным подготовительным комиссиям, привлекая в них представителей земств и крупных городов. Состав каждой из комиссий мог бы определить сам царь. Это предложение было практически «повторением пройденного», напоминая Редакционные комиссии конца 50-х годов. Но далее пошли новации: подготовленные законопроекты поступали в «Общую комиссию», в состав которой должны были привлекаться выборные от земского и городового самоуправления. Когда же после обсуждения на «Общей комиссии» эти законопроекты поступят в Государственный совет, то при рассмотрении их следует пригласить от 10 до 15 выборных, работавших в «Общей комиссии». Таково реальное содержание проекта Лорис-Меликова, который только по недоразумению получил в литературе название «Конституции» Лорис-Меликова и о которой вопят некоторые наши публицисты, возлагая историческую ответственность на «революционеров 1 марта» за ее провал: крайняя ограниченность этого проекта была настолько очевидна, что на совещании 5 февраля под председательством Александра II, на котором присутствовал и наследник престола, яростно выступивший против проектов Валуева и Константина Николаевича всего год назад, он был одобрен. Было создано Особое совещание из тех, кто присутствовал на обсуждении проекта (наследник престола, Константин Николаевич, А. В. Адлерберг, Лорис-Меликов, С. Н. Урусов, Н. С. Абаза, Валуев и Д. Н. Набоков и государственный контролер Д. М. Сольский), которое 9 и 14 февраля заседало в Аничковом дворце под председательством Валуева и приняло проект Лорис-Меликова, исключив пугающий царя пункт о представителях в Государственном совете. 17 февраля царь утвердил журнал Особого совещания. Так в течение каких-нибудь 20 дней была сотворена эта эрзац-конституция, необходимость которой конечно же не в этом трижды ухудшенном по сравнению с проектом Валуева 1863 г. варианте ощущала вся мыслящая Россия в течение 20 лет. Утром 1 марта Александр II вызвал Валуева, вручил ему проект правительственного сообщения и велел назначить на среду, 4 марта, заседание Совета министров для окончательного утверждения «Конституции» Лорис-Меликова. Но через несколько часов народовольцам удалось привести в исполнение свой приговор царю. Это событие вызвало смятение в правительственном лагере. Фанатичный сторонник неограниченного самодержавия, учитель и наставник наследника, а теперь нового царя Александра III, К. П. Победоносцев, с 1880 г. обер-прокурор Синода, ежедневно после 1 марта бомбардировал своего питомца письмами, призывавшими его «покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании» '.
Однако Александр III еще не внял этим воплям, он 6 марта, в тот самый день, когда Победоносцев написал ему цитированное выше письмо, одобрил новый вариант правительственного сообщения. 8 марта, несмотря на воскресный день, он созвал Совет министров, который был намечен Александром II на 4 марта. Однако состав его изменился. Лорис-Меликов вновь прочел свою записку. Первым выступил влиятельный царедворец С. Г. Строганов, который сказал: «Путь этот ведет прямо к конституции, которой я не желаю ни для вас,— обращаясь к царю,— ни для России». Валуев парировал тем, что «предлагаемая мера очень далека от конституции. Она имеет целью справляться с мнением и знанием людей, знающих более, чем мы, живущие в Петербурге, истинные потребности страны и ее населения». Ему вторил Д. А. Милютин: «Ваше величество, не о конституции идет у нас теперь речь. Нет ее и тени...» А Победоносцев твердил свое, что он в отчаянии, так как готовится гибель России .
Отметим, что сообщением царю о различных планах «народного представительства» Лорис-Меликов вовсе не открывал ему тайны, так как царь еще 21 января в Зимнем дворце председательствовал на Особом совещании, созванном по его инициативе для обсуждения давних проектов такого представительства Валуева 1863 г. и Константина Николаевича 1866 г. Против последнего проекта как «начала конституции» откровенно выступил племянник великого князя, наследник престола, который сказал: «Выберут в депутаты пустых болтунов-адвокатов, которые будут только ораторствовать, а пользы для дела не будет никакой». Очевидно, свою неприязнь к адвокатам наследник престола получил вместе с генами своего деда Николая I. Лапидарная запись в памятной книжке Александра II подводит итог этой попытки: «Совещание с Костей и другими, решили ничего не делать». «Ничего не делать» в пользу «революции сверху», но активно действовать против «революции снизу». На этих дрожжах и взошла Верховная распорядительная комиссия, которая, как стало ясно к лету 1880 г., как будто бы свою задачу выполнила; террористическая деятельность прекратилась, а либеральное крыло могло радоваться устранению «злого гения русской земли», как Лорис-Меликов характеризовал Д. А. Толстого. 26 июля Лорис-Меликов предлагает ликвидировать Верховную распорядительную Комиссию, и б августа указом Сенату царь упраздняет это чрезвычайное учреждение, функции которого впредь будет выполнять Министерство внутренних дел, компетенция которого расширяется в связи с упразднением III отделения. Эта концентрация карательной власти в одном органе, во главе которого стал Лорис-Меликов, сохранив пост шефа жандармов, была одобрительно встречена не только сторонниками реакционного курса, но и легковерными либералами, радовавшимися падению детища Николая I — печально знаменитого III отделения.
Через три дня после взрыва в Зимнем дворце Александр II собирает совещание для определения экстренных мер борьбы с революционерами. На нем наследник престола, будущий царь Александр III предлагает немедленно создать Верховную следственную комиссию с диктаторскими полномочиями. Подобная идея была высказана днем раньше в «Московских ведомостях» от 7 февраля 1880 г., в которых М. Н. Катков — издатель газеты — писал: «Необходимо, чтобы один правительственный орган, отмеченный полным доверием государя, имел диктаторскую власть для борьбы со злом... ему должны быть представлены все средства действия... От него должно исходить направление и соглашение действий генерал-губернаторов... и никакие формальности процедуры не должны иметь силы перед его полномочием». В общем — нужен военный диктатор.
Царь не принял сразу предложение своего сына и наследника, но на следующий день согласился учредить Верховную распорядительную комиссию во главе с М. Т. Лорис-Меликовым. 12 февраля появился указ об ее учреждении для охраны «государственного порядка и общественного спокойствия». Она должна была истребить «крамолу»,— для достижения этой цели Лорис-Меликов получил право применять любые меры как в столице, так и в стране в целом. Генерал-губернаторы обязаны были сообщать ему обо всех государственных преступлениях и выполнять его распоряжения. Лорис-Меликов представил царю состав этой комиссии, в которую входило первоначально девять человек (среди них обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, с чьим именем связана полоса реакции 80—90-х годов XIX в.).
А. Ф. Кони в мемуарах приводит рассказ Лорис-Ме-ликова о своей карьере. Хотя в этом рассказе есть нечто от Хлестакова, ему нельзя отказать в точности изложения фактов и оценок: «...А тут эта война, Каре... Зовут затем «усмирять чуму». Я Поволжья вовсе не знаю. Нет! Поезжай. А там — вдруг сатрап на 12 млн в Харькове. Делай, что хочешь: судью застрели, губернатора сошли, директора гимназии повесь!! Едва успел оглядеться, вдуматься, научиться, вдруг — бац! — иди управлять уже всем государством. Я имел полномочия объявлять по личному усмотрению высочайшие повеления. Ни один временщик — ни Меншиков, ни Бирон, ни Аракчеев — никогда не имели такой всеобъемлющей власти» '. Это не бахвальство, а изложение реалий. Лорис-Меликов решил уже в масштабе страны следовать по своему «харьковскому образцу». Уже 15 февраля он в «Правительственном вестнике» публикует свое воззвание «К жителям столицы», в котором обещает не останавливаться «ни перед какими строгими мерами для наказания преступных действий» — с одной стороны, а с другой — «оградить» интересы «благонамеренного» общества. Для этой цели он надеялся «на поддержку общества», которую рассматривал как «главную силу, могущую содействовать власти». Вполне вероятно, что поданная Лорис-Меликову уже в марте «Записка о внутреннем состоянии России» группой либералов С. А. Муромцевым, А. И. Чу-провым и В. Ю. Скалоном, в которой наряду с рецептами по «искоренению зла» говорилось и о том, что выход из создавшегося положения лежит через созыв «особого самостоятельного собрания представителей земства», была результатом отклика «общественности» на этот жест Лорис-Меликова в сторону «общества». Недаром Джордж Кеннан — наблюдательный американский публицист, внимательно изучавший внутреннее положение современной ему России,— уже в 1888 г. опубликовал эту записку в Женеве в книге «Последнее заявление русских либералов». С другой стороны, М. Н. Катков почуял опасность в апелляции Лорис-Меликова к «обществу» и тоже в марте в своем письме-доносе Александру II писал: «Нельзя гоняться за мнениями, которые ходят в обществе, особенно в смутную пору, какова нынешняя».
Лорис-Меликов не только писал воззвания, но и реально действовал: он добился временного подчинения ему III отделения, стал и шефом жандармов, сосредоточив в своих руках всю карательную систему. Решив, так сказать, организационные вопросы, он в своем докладе царю 11 апреля излагает свой план фундаментальных действий. Конечно, на первом месте стоял целенаправленный административный террор, но не только он. В докладе говорится о том, что нужно устранить причины, способствовавшие развитию революционного движения, а они роются в несоответствии деятельности государственного аппарата потребностям страны. От него новые пореформенные реальности требуют «других знаний, других приемов деятельности, иных способностей, чем прежде». Лорис-Меликов не скрыл от царя, что к нему поступили предложения об организации народного представительства, то ли «в формах западных», то ли «древнерусских», о призыве представителей земств в Государственный совет, которые он лично не поддерживает, считая только, что, карая «злоумышленников» и не смешивая при этом с ними людей инакомыслящих, следует постепенно, по мере выполнения этой задачи, переходить от чрезвычайных мер «к законному течению дел». Такова его общая стратегия. Затем он намечает ряд конкретных вопросов, решение которых улучшило бы жизнь народа: пересмотр податной и паспортной систем, регулирование условий найма рабочих, облегчение переселений крестьян. Из, как бы мы сейчас сказали, «кадровых вопросов» он считал необходимым сместить с поста министра народного просвещения Толстого, мракобесие которого действовало возбуждающе на студенчество и профессуру. Последнее было осуществлено, к великому удовольствию самого Лорис-Меликова, который свидетельствовал, что даже в Зимнем дворце «целовались у заутрени, приветствуя друг друга словами: «Толстой сменен, воистину сменен...»
Валуевская комиссия в составе 11 человек — представителей Министерств внутренних дел, финансов, государственных имуществ — имела рабочий аппарат примерно из 40 чиновников Министерства государственных имуществ. Она опросила 958 человек, из них 283 были помещиками и только 17—крестьянами (соотношение: первых — около 30 %, а вторых — только 1,7 % к общему количеству опрошенных). Вопреки уверениям Валуева собирались именно «мнения» в ущерб сбору точных и проверенных объективных сведений. В результате судорожно быстрой работы комиссии было получено пять томов ее трудов: заключительный «Доклад высочайше учрежденной комиссии для исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России» и семь приложений. Они были изданы в Петербурге в 1873 г. и внешне оформлены так же, как материалы английских королевских комиссий — в виде «синих книг». Валуев постарался их усиленно пропагандировать читающей публике, чтобы обеспечить общественное мнение по вопросам, поставленным в «синих книгах».