Государственный переворот в России 1861 года
Реформы и их влияние
Рубрика '«Нотабли» и Редакционные комиссии'
Усадебная земля передавалась по наследству, находясь «в потомственном пользовании проживающего в том дворе семейства», полевая находилась в «общинном пользовании», при котором земли по приговору «мира» «переделялись» или «распределялись» между крестьянами по душам, тяглам или иным способом; а повинности, положенные за землю, «отбывались круговою порукою». При этом переделы допускались по приговору, принятому не менее 2/з всех дворохозяев. Закон разрешал перейти на наследственные участки вместо общинного землепользования, но при сохранении круговой поруки.
Таковы основные нормы «Местного положения» великороссийских, белорусских и новороссийских губерний. Большинство этих норм повторяется в других «Местных положениях», поэтому мы излагаем только особенности этих «Положений».
«Местное положение о поземельном устройстве крестьян, водворенных на помещичьих землях в губерниях Малороссийских: Черниговской, Полтавской и части Харьковской» для определения размера надела устанавливает три «местности» для Черниговской, две — для Полтавской и четыре — для Харьковской губерний. Здесь также имеются два размера душевого надела: высший и низший, который, в отличие от норм «великороссийского» положения, составляет половину высшего надела.
Для первой местности Черниговской губернии высший надел составляет 2 дес. 1800 сажен, для второй — 4 дес, третьей — 4 дес. 1200 сажен.
Для первой местности Полтавской губернии высший надел в тех же пределах, что в Черниговской, для второй —
3 дес. 1200 сажен.
Для первой местности Харьковской высший надел определен в 3 дес, второй — 3 дес. 1200 сажен, третьей —
4 дес, четвертой — 4 дес. 1200 сажен. В этих губерниях существовало подворное землепользование и крестьяне делились на три группы: тягловые, пешие и огородники. Крайняя неравномерность наделения землей в этих группах, сложившаяся в дореформенное время, создавала для помещика благоприятные условия при наделении их землей согласно нормам «Положения», так как каждый домохозяин получал «коренной надел», не превышавший, как мы видим, 4,5 дес земли, вся земля свыше этого «коренного надела» считалась «добавочной», она распределялась по душевому принципу и служила резервом для отрезки.
Этот принцип наделения юридически упразднял деление на тягловые и пешие группы, но фактически они сохранялись, так как раздел «О размере и составе семейных участков» предусматривал распределение полученной мирской земли таким образом, чтобы «в пользовании каждого крестьянского семейства» оставались «усадьба, пахотные, сенокосные, пастбищные и лесные угодья в тех же размерах, в которых семейство пользовалось до утверждения настоящего положения». Положение подробно разъясняло право наследования этих семейных участков.
Первые девять лет крестьяне могли отказаться от добавочных участков, которые в этом случае поступали в распоряжение сельского общества. Если не находилось желающих их брать, то они возвращались во временное пользование помещику. Если в течение этих девяти лет их не востребовали, они переходили навсегда к помещику.
Все крестьянское общество по соглашению с помещиком могло в то же время отказаться от части надела, получив половину высшего надела для данной местности. Если крестьяне выкупали не менее '/з высшего надела на одну ревизскую душу, они могли от остальной земли отказаться.
По «Местному положению» для Волынской, Киевской и Подольской губерний крестьяне получили ту землю, которая была за ними закреплена по инвентарной реформе 1847—1848 гг. Если «инвентарные наделы» за это время были помещиком сокращены (а это получило повсеместное распространение), то он обязан был возвратить крестьянам землю. Щедрость законодателя в данном случае объясняется тем простым фактом, что большинство помещиков в этом регионе было польского происхождения. Из этого обстоятельства определенные выгоды получали и крестьяне Виленской, части Витебской (уезды Динабург-ский, Дризенский, Люцинский и Режицкий), Гродненской, Ковенской и Минской губерний, которые, согласно «Местному положению» по этим губерниям, сохраняли за собой всю землю, которой пользовались до 19 февраля 1861 г. Помещики получили право урезать крестьянские земли, если в их распоряжении оставалось менее '/з удобных земель, но при этом крестьянский надел не мог быть уменьшен более чем на !/6 часть.
Краткое изложение содержания законодательных актов о поземельном устройстве бывших помещичьих крестьян дает представление о юридических пределах земельного права не столько крестьян, сколько помещиков. Они ни в коем случае не отражают реального положения, сложившегося в бывшей помещичьей деревне в результате реализации этих юридических норм.
read comments (0)
Перенесение крестьянских усадеб — последняя стадия процесса отвода крестьянского надела — производилось по единогласному решению уездного мирового съезда в течение трех лет после принятия решения. Место переселения крестьяне могли избрать сами в пределах отведенной им земли. На новом месте помещик, требовавший переселения, обеспечивал крестьян водой (запруды, колодцы и другие водоемы с достаточным количеством годной к употреблению воды), устройство новых усадеб производилось за счет помещика. Он мог перенести старые постройки или построить новые, оставив себе старые или дать денежное «вспомоществование», размеры которого определялись по взаимной договоренности, а при отсутствии ее — решением уездного мирового съезда. Каменные сооружения, сады или другие древесные насаждения крестьян, остающиеся, естественно, на старых местах, переходили в собственность помещика за вознаграждение, устанавливаемое «взаимным согласием». Это касалось и «запасных магазинов», промышленных и торговых заведений крестьян.
Но завершение процесса отвода крестьянского надела вовсе не означало, что он неприкосновенен. До выкупа крестьянский надел сохранял неустойчивость перед помещичьими правами на него. В случае, если в недрах отведенной крестьянам земли обнаруживались ценные ископаемые или если помещик задумал строить мельницы, заводы, проводить гидромелиоративные работы, устраивать пристани или перевозы в условиях, когда берега реки или иного водоема находились в пределах крестьянской земли, ему разрешалось по «полюбовному соглашению», подтвержденному мировым посредником, обменивать свои угодья на необходимые ему участки крестьянского надела. Условия такого обмена: крестьяне должны были получить «равные по достоинству» участки, граничащие с их наделом; помещик должен был вознаградить крестьян за возможные убытки. Только при условии выполнения этих требований помещик мог распорядиться обменным участком.
На отведенной крестьянам земле они имели право заниматься сельским хозяйством, на своей усадебной земле содержать постоялые дворы, фабричные и торговые заведения. На мирской земле с обоюдного согласия общества и помещика могли быть открыты ярмарки, торги, питейные заведения и харчевни.
Законодательные нормы касались и качества надела. В надел входили только удобные земли (пески, овраги, болота, а также улицы и проезжие проулки, дороги и прогоны в надел не включались), но если в составе дореформенного надела были неудобные земли, они в наделе оставались. Три дес. солончаков приравнивались к одной дес. удобной земли, но весь надел не мог состоять из солончаков; лес в крестьянский надел не включался, правда, если лесные участки находились в постоянном пользовании отдельных дворов, они входили в состав их надела.
Специально определялись крестьянские права на водопой и прогон скота. Поскольку до реформы водопой, как правило, был в общем пользовании, он таким и оставался, но помещик имел право отвести для крестьян отдельный водопой при их согласии или без их согласия по разрешению мирового посредника. Но оговаривалось, что новый водопой должен иметь годную и в достаточном количестве воду, не быть дальше от селения, чем прежний, иметь «свободный прогон» для скота. За топливо, ранее получавшееся бесплатно, крестьяне должны были платить. За помещиком оставалось право на рыбную ловлю в пределах его имения, крестьяне же платили помещику за право рыбной ловли.
Процесс «отвода» крестьянского надела законодательством расчленялся на три стадии: «первоначальное утверждение» надела, «разверстание помещичьих и крестьянских угодий к одним местам» и «перенесение крестьянских усадеб».
В этом расчленении явственно ощущается, что законодатель спешил с количественным определением надела, качественная сторона его могла резко меняться в процессе разверстания. Да и само разверстание было рычагом давления на крестьянское общество. Первая стадия хронологически определялась в два года, т. е. совпадала со временем, отпущенным для составления уставных грамот. Предполагаемая отрезка земли от крестьянского надела должна была, по нормам законодательства, производиться из «не-навоженных пашен, непоемных покосов, кустарных зарослей и вообще лесных пространств», расположенных или среди помещичьих угодий, или отдаленных от селения. Огороды, хмельники, конопляники отрезать было нельзя. Прирезка производилась из смежной к крестьянской земли или обеспечивалась прогоном, но обязательно вблизи селения. Если крестьянские покосы или даже пашня находились в помещичьих лесах, разрешено было отводить такие же угодья в других местах невдалеке от селения. Правда, оговаривалось, что в первой и второй местностях Нечерноземной полосы это можно делать только с согласия крестьян.
В третьей — Степной полосе, где широко применялась переложная система и крестьянский надел в дореформенное время не имел четких границ, помещик отводил землю «в том месте, которое он сам назначит», но близко от селения. Поемные сенокосы у крестьян Астраханской, Самарской и Саратовской губерний оставались за ними, и в надел добавлялось недостающее до размера надела количество земли.
Стадия разверстания законодательно устанавливалась через два года после утверждения надела. Помещик имел право в течение шести лет требовать разверстания, крестьяне этого права были лишены. Помещик сохранял право разверстания и после указанных шести лет, практически во все время временнообязанного состояния крестьян.
Право на получение надела получали все пользовавшиеся землей крестьяне, приписанные по 10-й ревизии к данному селению, а также дворовые, пользовавшиеся наделом до марта 1858 г. Те крестьяне, которые наделом не пользовались и до утверждения уставной грамоты его не просили, надел не получали. Ст. 9 «Положения» указывала, что размер надела устанавливается по добровольному соглашению между помещиками и крестьянами. Если же такое соглашение не могло состояться, размер надела определялся законодательно. В этих целях вся территория делилась на три полосы: Нечерноземную, Черноземную и Степную, а полосы делились на местности. В первой полосе было 9 местностей, во второй — 8, в третьей — 12 местностей. В каждой из них устанавливался особый нормативный душевой надел для ревизской души, в который входили кроме усадебной земли пахотные, пастбищные и сенокосные угодья. Для первой и второй полос устанавливались нормы высшего и низшего надела.
В Нечерноземной полосе для разных местностей высший надел мог достичь уровня от 7 до 3 дес. (десятина составляла 2400 кв. сажен), а низший — от 2 дес. 800 сажен до одной десятины.
В Черноземной полосе высший надел составлял от 6 дес. до 2 дес. 1600 сажен, а низший — от 2 дес. до 2200 сажен.
Степная полоса знала только один так называемый указной надел. Для Оренбургской, Самарской и Саратовской губерний размер указного надела колебался от 6 до 12 дес. Для Екатеринославской, Таврической и Херсонской губерний — от 3 до 6,5 дес.
Эти нормы были, как правило, ниже реальных размеров наделов, находившихся в крестьянском пользовании, и уже сами по себе предполагали земельные отрезки. Но помещик имел право отрезать крестьянские земли в свою пользу даже тогда, когда они не достигали указанных норм. Согласно ст. 20 и 22 «Положения», он это мог сделать, если в результате наделения крестьянина землей в первой и второй полосе ему оставалось менее 1/3 общего количества удобной земли, а в третьей полосе — менее половины «общей совокупности принадлежащих ему земель». В том случае, если размер крестьянского надела оказывался ниже низшей нормы, согласно ст. 19, помещик должен был сделать прирезку или же снизить соответственно повинности.
В течение первых девяти лет крестьяне от надела могли отказаться только по добровольному соглашению с помещиком — тогда надел мог быть сокращен до половины высшего или указанного надела (ст. 121); могли с согласия помещика выйти «на дар», т. е. получить безвозмездно не менее четверти высшего или указного надела (ст. 123).
В случае сокращения числа душ в обществе не менее чем на {/ъ оно могло отказаться от этой части мирской земли в пользу помещика (ст. 124). Отдельный крестьянин при приобретении им земли вне надела в количестве двух душевых размеров высшего надела и не далее 15 верст от своего места жительства мог надельную часть передать обществу или при подворном землепользовании— помещику (ст. 125 и 126). Если к этому прибавить, что для выхода из общины крестьянин должен был прежде всего добиться согласия ее и помещика (ст. 134), затем внести свою долю выкупных платежей (ст. 140), то станет ясно, что практически первые девять лет ни о каком заметном процессе выхода из общины речи быть не могло.
По истечении девятилетнего срока, согласно ст. 128, временнообязанные крестьяне имели право отказаться от надела и выйти в другое общество и даже сословие (ст. 128).
Иначе обстояло дело с правом пользования и выкупа земли. При рассмотрении этого вопроса нужно строго различать условия нормативных актов, определявших поземельное устройство крестьян, от реально сложившегося поземельного устройства в результате введения уставных грамот. Всего было издано четыре нормативных акта о поземельном устройстве помещичьих крестьян. Центральный из них — «Местное положение о поземельном устройстве крестьян, водворенных на помещичьих землях в губерниях: Великороссийских, Новороссийских и Белорусских». Оно распространялось на следующие 35 губерний империи: Астраханскую, Витебскую (часть), Владимирскую, Вологодскую, Воронежскую, Вятскую, Екатеринославскую, Казанскую, Калужскую, Костромскую, Курскую, Могилевскую, Московскую, Новгородскую, Олонецкую, Оренбургскую, Орловскую, Пензенскую, Пермскую, Петербургскую, Псковскую, Рязанскую, Самарскую, Саратовскую, Симбирскую, Смоленскую, Ставропольскую, Таврическую, Тамбовскую, Тверскую, Тульскую, Уфимскую, Харьковскую (часть), Херсонскую, Ярославскую.
С некоторыми изъятиями и разъяснениями, изложенными в «Особых дополнительных правилах», под нормы этого «Положения» подпадали Земля Войска Донского, Сибирь, горнозаводские крестьяне и крестьяне, отбывавшие повинность на помещичьих фабриках и соляных промыслах.
Став лично свободным, бывший крепостной непосредственно должен был исполнять казенные и земские повинности без посреднической роли помещика. Таким образом, он подпадал под прямой по-датный пресс государства. С одной стороны, это подтверждало его, так сказать, гражданские права, но реальный смысл этой «свободы» означал усиление государственной эксплуатации в ее обнаженной форме. До 1 января 1887 г. крестьяне выплачивали подушную подать, до введения всеобщей воинской повинности отбывали рекрутскую повинность, обеспечивали создание продовольтвенного запаса. Кроме того, крестьяне выплачивали земские сборы. Даже расходы на изготовление «окладных листов», перечислявших все прямые налоги (государственный поземельный и все вышеуказанные, а также выкупные платежи), должны были возмещать сами крестьяне.
Особую категорию составляли мирские повинности: сборы на сооружение и ремонт церквей, содержание сельских училищ и учителей, оплату старост и сборщиков податей, на оспопрививание и другие санитарные нужды, содержание в исправности дорог, водоемов, на общественное призрение и т. п. Эти повинности назначали и раскладывали между крестьянскими обществами волостные сходы. Все претензии сельских обществ на раскладку мирских повинностей разбирались уездным мировым съездом. За исправное выполнение повинностей отвечало общество круговою порукою, независимо от формы землепользования и землевладения. К неисправным плательщикам применялись следующие меры взыскания: недоимка покрывалась за счет доходов с недвижимого имущества, недоимщика или члена его семьи отдавали в работу, а заработанное шло в мирскую казну; назначался опекун, обеспечивавший выплату недоимки. Разрешалась распродажа имущества недоимщика и даже лишение его части или всего надела. Эти меры взыскания назначал сельский сход, который в случае непогашения недоимки недоимщиком до 1 октября текущего года раскладывал недоимку на всех крестьян с обязательством ее уплаты до 15 января следующего года. Если общество не выполняло эту обязанность, за дело бралась полиция.
Таким образом, по личным правам и обязанностям, по праву на общественное управление бывшие помещичьи крестьяне были уравнены с государственными.
Для повышения авторитета старшина был облечен знаками власти. Александр II, как известно, принял именно волостных старшин, а не других представителей крестьян, и выступил перед ними. Волостной старшина мыслился как опора всей иерархии власти. Что же касается «общественных дел», то он в пределах волости выполнял те же обязанности, что сельский староста, а также отвечал за выполнение рекрутской повинности. Волостной сход также избирал волостное правление, в которое входили кроме старшины сельские старосты (помощники старшины) и сборщики налогов. Характерно, что волостной писарь — эта ключевая фигура при, как правило, неграмотном старшине — волостным сходом не избирался. В компетенцию волостного правления среди прочего входила и такая острая задача, как «продажа частного крестьянского имущества по взысканиям казны, помещика или частного лица, кроме тех случаев, которые по закону возлагаются на общую полицию». Так царизм пытался крестьянскими руками осуществлять узаконенный грабеж крестьян. Это, пожалуй, одна из самых неблаговидных функций, навязанных крестьянскому управлению.
Своеобразным и противоречивым по своему характеру был волостной суд, состоявший из поочередно избираемых судей в количестве от 4 до 12 человек. На судебных заседаниях, проводимых каждые две недели, должно было присутствовать не менее трех судей. Они могли бессменно заседать в течение года или по очереди 2—4—6 месяцев, затем переизбирались. Суд рассматривал межкрестьянские тяжбы ценою не более 100 руб., но если стороны соглашались, то суд мог рассматривать обоюдные претензии без ограничения цены иска. Суд также рассматривал дела по маловажным проступкам, правда, закон не определял разновидности их; так, в практике волостных судов, как свидетельствуют источники, встречаются дела, которые не могут быть отнесены к маловажным проступкам («подговор к стачке» и другие проступки, которые были подсудны общим судам). То обстоятельство, что подобные дела попадали в волостной суд, свидетельствует скорее о стремлении судей оградить своих односельчан от более суровых наказаний, так как волостной суд мог приговорить к шести дням общественных работ, денежному штрафу до трех рублей, до семи дней ареста или 20 ударам розгами.
Заметим, что крестьяне, достигшие 60-летнего возраста, должностные лица или в свое время «беспорочно» выполнявшие эти функции, а также крестьяне, окончившие уездные училища или подобные им учебные заведения, не говоря уже о высших, телесному наказанию не подвергались.
Законодательство стремилось обеспечить независимость волостного суда, запретив волостному старшине и старосте не только вмешиваться в судопроизводство, но и присутствовать при разборе дел. Приговоры волостного суда фиксировались в «книге приговоров волостного суда», хотя само судопроизводство было словесным.
Вместе с тем закон не лишал помещиков права вотчинной полиции, они продолжали надзирать «за сохранением общественного порядка и общественной безопасности» на своей земле, но «всякое буйство или насилие»пресекалось через старосту, последний должен был и организовать помощь помещику в случае стихийных бедствий. В случае, если староста не выполнял этих функций, помещик мог жаловаться мировому посреднику. Конечно, всевластность помещика была отменена с получением крестьянами личной свободы, но сохранение полицейских функций помещика, хотя и в преобразованном и урезанном виде, было законодательно закреплено, как и его «попечительство» над временнообязанными крестьянами. Ст. 155 общего положения подробно излагает суть этого «попечительства»: помещик имеет право ходатайствовать от имени крестьян или их общества, разбирать тяжбы и споры между крестьянами; без согласия помещика мирской приговор об удалении из общества недействителен, но если помещик потребует такого удаления при несогласии общества, то он имеет право апеллировать через уездный мировой съезд в губернское по крестьянским делам присутствие. Вообще же все мирские приговоры должны были предъявляться помещику по первому его требованию и действие их он мог приостановить через мирового посредника. Правда, если мировой посредник не соглашался с доводами помещика, последний обязан был возместить сельскому обществу возможные убытки от приостановления действия мирского приговора.
Но эти чисто юридические каналы, сохранявшие влияние помещика на мирские дела, ничего не значили по сравнению с возможностями помещика использовать экономические рычаги давления на своих бывших крепостных.
Волость — это административная единица, которая была в ходе реформы впервые введена на помещичьих землях. Она состояла из нескольких сельских обществ общей численностью населения от 300 до 2000 душ мужского пола. Территориально селения не могли отстоять дальше, чем на 12 верст, от волостного центра. Раз-верстание волостей, проведенное в разгар введения уставных грамот, было не только мерой упорядочения административного деления. Ю. Ф. Самарин, которому нельзя отказать в наблюдательности, писал А. И. Кошелеву 29 июня 1861 г.: «Я боялся, что административная, искусственная единица заест бытовую, хозяйственную единицу — сельское общество, и предлагал отсрочить учреждение волостей до слияния всего крестьянства (казенных, удельных, помещичьих) в одно сословие. Каюсь в грубой ошибке. Опыт убедил меня, что в тесных пределах сельского общества не улеглось бы брожение умов, что для беспристрастного разрешения хозяйственных вопросов нужно открыть высшую общественную крестьянскую среду, в которой по разнопоместности ее состава сглаживались бы резкие противоположности частных хозяйственных интересов». Как видим, славянофильский пиетет к крестьянскому «миру» уступил классовому интересу помещика: Самарин признает, что в рамках волости крестьянский «мир» разжижался, так как она включала крестьянские общества с различными конкретными хозяйственными интересами, что было немаловажным фактором в приглушении чувства общности в борьбе против помещика. Этой задаче верно служила вся структура волостного управления, которая состояла из волостного схода, волостного старшины с волостным правлением и волостного крестьянского суда.
Все сельские и волостные должностные лица, а также один дворохозяин от 10 дворов составляли волостной сход. Если в волости имелись селения менее 10 дворов, то они имели право, независимо от количества дворов, выставлять своего выборного. В волостной сход губерний Виленской, Волынской, Гродненской, Киевской, Ковен-ской, Минской и Подольской «батраки и бобыли посылают... по одному выборному из каждых 20 взрослых работников». В случае, если на сходе обсуждались рекрутские дела, на них могли присутствовать предполагаемые рекруты и их родители.
Заседание волостного схода назначалось мировым посредником по представлению волостного старшины, которому на сходе отводилось первое место и возлагалась ответственность за порядок на сходе.
Волостной сход выбирал волостных должностных лиц и судей волостного суда, ведал установлением и раскладкой мирских сборов и повинностей, проверял рекрутские списки и обеспечивал раскладку рекрутской повинности. Решения волостного схода считались законными, если на сходе присутствовал старшина или заменявшее его лицо и если они приняты квалифицированным большинством в 2/з голосов.
Среди обязанностей волостного старшины центральное место занимали его полицейские функции. Старшина должен был «объявлять по предписаниям земской полиции законы и распоряжения правительства и наблюдать за нераспространением между крестьянами подложных указов и вредных для общественного спокойствия слухов». Старшина должен был выполнять «беспрекословно» требования «всех установленных властей», начиная от мирового посредника, судебного следователя, земской полиции.
Решения схода получали законную силу при условии, если староста или лицо, заменявшее его, присутствовал на сходе при наличии не менее половины дворохозяев. Принятыми считались решения, получившие простое большинство или «общее согласие». Если голоса разбивались поровну, то предпочтение отдавалось группе, в которую входил староста. Квалифицированное большинство — не менее 2/з голосов — требовалось для решений особенно важных (например, о переходе на участковое землепользование и землевладение, о переделах).
Отметим особо, что удаление «порочных» членов и передача их «в распоряжение правительства» также требовали квалифицированного большинства, что свидетельствует об осторожности законодателя при введении этого карательного средства. В законодательстве о сельском сходе четко прослеживается желание царского правительства ориентировать эту привычную для крестьян форму общественного управления на выполнение задач низшей инстанции государственной власти. Эта тенденция особенно ярко проявляется в определении функций сельского старосты: он не только выполнял задачи старого бурмистра (назначение на барщинные работы, взыскание оброка и вообще выполнение всех требований помещика к временнообязанным), но и получил полицейские функции общегосударственного назначения (исполнение требований мирового посредника, судебного следователя, земской полиции и, наконец, волостного старшины).
Волостное общественное управление еще более жестко было включено в государственный аппарат империи.
Сельское общество определялось законом как поселение (часть поселения и несколько поселений) крестьян, водворенных на земле одного помещика, что так или иначе объединяло их хозяйственные интересы (общие земельные угодья, общие обязательства перед помещиком и т. п.). Сельским управлением этого общества являлись сельский сход и сельский староста. В зависимости от численности населения в обществе оно могло иметь еще особого сборщика податей, смотрителя хлебных магазинов, всевозможных сторожей, писарей.
В состав сельского схода входили все дворохозяева и выборные должностные лица. Если дворохозяин не мог лично присутствовать на сходе, он имел право послать кого-нибудь из членов семьи. Не имели права участвовать в сходе лица, находящиеся под судом и следствием или отданные под надзор общества. «Крестьяне-собственники», т. е. заключившие выкупную сделку и тем самым переставшие быть временнообязанными, не имели права участвовать в сходах, обсуждающих вопросы взаимоотношений помещика и временнообязанных. На сходе «первое место и сохранение должного порядка» оставалось за старостой, который созывал сход по указанию мирового посредника или желанию помещика. Об инициативе созыва схода крестьянами в законе ничего не сказано, зато четко формулируются наказания для лиц, «самовольно» созвавших сход. Сельский сход ведал всеми вопросами общинного землепользования и землевладения, раскладки повинностей — как государственных, так и помещику. Важной прерогативой было право схода удалять из общества «вредных и порочных членов его» или временно устранять отдельных крестьян от участия в сходах «не долее как на три года». Классовый характер этой прерогативы очевиден, но было бы неверно отрицать и общественно-нравственную функцию ее.