Государственный переворот в России 1861 года

Кризис крепостной системы

Именно этот конфликт лежит в основе кризиса крепостной системы, а вовсе не вдруг ставший невыгодным барщинный труд. Бесплатный принудительный труд, расточительный для общества в целом, всегда выгоден тому, кто пожинает его плоды. Живучесть барщины — лишнее доказательство этому. Так, в Черноземном центре 60% всех крепостных были на барщине, а если учесть и тех, кто отбывал так называемую смешанную повинность (обрабатывали помещичьи поля и платили небольшую сумму оброка), то удельный вес барщинников подымется до 83%. Если бы барщинный труд был для помещика невыгодным, вряд ли бы сохранился такой высокий процент его. Но барщинная форма эксплуатации, как минимум, требовала, чтобы хозяйство барщинных крестьян обеспечивало их работоспособность на помещичьем поле. Это означало, что каждый крепостной должен был иметь надел земли, минимально необходимый для прокормления семьи и скота. Весь земельный массив, принадлежавший помещикам, делился на две части: барскую и крестьянскую. Последняя составляла 5 753 638 дес, или 47% земельной собственности помещиков. В таком же соотношении находилась и пахотная земля. Если помещик захотел бы расширить свой пахотный клин за счет крестьянского, он автоматически сократил бы прожиточный минимум крепостного, что в конечном итоге влияло на трудоспособность крестьянина и его рабочего скота и сокращало возможности обработки расширенных посевных площадей помещика. Конечно, такие попытки имели место, но их плачевный результат проявлялся для помещика очень быстро.
Это и было коренной причиной невозможности экстенсивного пути повышения производства сельскохозяйственных продуктов. Часть помещиков обратилась к интенсивным методам, заводила так называемые рациональные хозяйства; но крепостной работник не был заинтересован в этой барской затее и, что не менее важно, не был обучен новым агротехническим приемам, уходу за машинами и т. п. Требовался другой работник, которого нанимать было невыгодно, и дело, как правило, кончалось полным провалом. Таким образом, втянутое в товарные отношения помещичье хозяйство, объективно тяготевшее к расширенному воспроизводству, не могло его нормально осуществлять на базе крепостных отношений. С другой стороны, хозяйственная инициатива барщинного крестьянина наталкивалась на стену регламентации работы на барских полях, не позволявшей сколько-нибудь планомерно вести свое хозяйство, которое к тому же не было в полной его собственности. А там, где помещики, подобно Онегину, «ярем барщины старинной» заменили «оброком легким», организатором сельскохозяйственного производства становился сам крепостной, что, конечно, стимулировало его заинтересованность в труде. Если помещик практически отказывался от собственного сельскохозяйственного производства, оброчный крестьянин Черноземного центра получал в свое распоряжение всю пахотную землю, и достаточная обеспеченность ею создавала благоприятные условия для укрепления крестьянского хозяйства. Описания крестьянских дворов фиксировали весьма благополучную картину хозяйственной состоятельности части крестьян-оброчников. Так, например, двор Василия Яровенко в Веселовском имении Юсуповых (Воронежская губерния) состоял из 17 человек при семи работниках, т. е. мужчинах в трудоспособном возрасте, имел 4 лошадей, 20 рабочих и 6 нерабочих волов, 2 коров, 2 телок, 25 овец, 5 свиней, 25 ульев пчел и 2 ветряные мельницы. Последнее было вообще характерно для зажиточных дворов, 106 из которых в 30-х годах XIX в. имели 40 мельниц 1.
Само собой разумеется, что такие хозяйства были товарными. Если по количеству лошадей в крестьянском дворе судить о его состоятельности — а такой показатель применялся В. И. Лениным,— то в том же Веселовском имении было 26,7% дворов, подобных двору Яровенко; с количеством лошадей от двух до четырех было 49,6% дворов, а безлошадных и однолошадных — только 23,7% '. Как видно из таблицы И. Д. Ковальченко, откуда заимствованы приведенные данные, такая же картина вырисовывается и в остальных 14 имениях, по которым собраны сведения. Во всяком случае, бесспорно, что в оброчной земледельческой деревне Черноземного центра 30—40-х годов XIX в. превалировали хозяйства с двумя — четырьмя лошадьми, т. е. крепкие средние хозяйства, которые производили хлеб в количествах, превышающих их продовольственные нужды.
Конечно, помещики стремились постоянно увеличивать «легкий оброк», видя усиление платежеспособности крестьян, так что реальная картина не была, как может показаться, столь идиллической. Но несомненен тот факт, что крестьянское хозяйство, освобожденное от барщины — этой классической формы эксплуатации крепостных,— раскрывало потенциальные возможности своего развития. Таким образом, в традиционной и ведущей отрасли народного хозяйства отчетливо проявилась тормозящая роль крепостного права, но верхний эшелон власти, который в самодержавной России пользовался особой самостоятельностью и независимостью от своей социальной опоры — помещичьего дворянства,— не мог подняться над уровнем обыденного сознания помещика и видел причины кризиса не в крепостном праве, а в «злоупотреблениях» этим правом, проводя косметический ремонт обветшавшего здания.